Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Тема номера

Верховенство права

Точка зрения

Гражданское общество

Россия и Европа

Дискуссия

Образование XXI века

Образование XXI века

№ 69 (4) 2015

Банальность зла и «гибридность» морали


Замечено: в следнее время в мире все чаще нормой становятся «двойные стандарты» в суждениях, поступках, действиях политиков, сообществ, целых стран. Насколько такая амбивалентность исходит из двойственности морали, критерии которой до сих пор вызывают трудности адекватного обоснования? Выпускники Школы гражданского просвещения, в ра­мках проекта «Круг чтения» обсуждая книгу Х. Арендт «Банальность зла», в ходе дискуссии пытались отве­тить на вопросы, связанные с отсутствием в нашей жизни определенности в моральных оценках и категориях примени­тельно к различным событиям и взаимоотношениям людей в социальной среде.

Дмитрий Шевчук, кандидат философских наук, доцент Национального университета «Острожская академию» (Украина):

—  «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме», пожалуй, одна из самых обсуждаемых книг Ханны Арендт со вре­мени ее издания в 1963 году, вскоре после судебного про­цесса в Иерусалиме над Эйхманом в 1961 году. Автора обвиняли в том, что она «с презрением относится» к жертвам Холокоста и к государству Израиль. А в наше время обсуждение книги и ее автора снова оживилось после выхода на экраны художественно­го фильма «Ханна Арендт» (2012, реж. Маргарете фон Тротта). Шейла Бенхабиб, отмечая этот факт, достаточно красноречиво назвала свое эссе, опубликованное в сентябре 2014 года, «Кого судят — Эйхмана или Арендт?»*. Продолжающиеся дискуссии на эту тему в какой-то момент даже были названы «гражданской войной интеллектуалов», об этом напо­минает, в частности, израильский писатель Амос Элон в предисловии к украинскому переводу «Банальности зла».

Уместно обратить внимание на то, что в названии русского и украинского переводов книги на первое место поставлен подзаголовок оригинала — «Банальность зла». К этому можно относиться, как к попытке актуализи­ровать проблематику, над которой размышляет Арендт, в виде некой «этической ловушки» современности. Но в любом случае заголовок тре­бует осторожного прочтения, поскольку иначе автор «встраивается» в определенную идеологию. Например, в российском издательстве «Европа», где перевод книги вышел в 2008 году, в аннотации к изданию говорится об актуальности темы Холокоста и проводится параллель с «кровавой попыткой тбилисской власти создать "Грузию для грузин"» и о стремлении Запада «приватизировать тему преступлений против челове­чества, используя Гаагский трибунал как однонаправленный инстру­мент».

Между тем, согласно Арендт, право и мораль сближает то, что обе эти сферы связаны с суждением, и ее репортаж о суде над Эйхманом не мог обойти вниманием проблемы морали. Поясню сказанное.

Дело в том, что в обсуждаемой книге в тот период, когда она писалась, неявно выражен интерес Арендт к «Критике способности суждения» Канта, который она хотела реализовать в виде трилогии «Жизнь ума». Она должна была включать три части: «Мышление», «Воление» и «Суждение», но Арендт успела написать только две. Третья часть была реконструирована на основе ее лекций и эссе, впервые опубликованных в 2003 году в сборнике «Ответственность и суждение» (Responsibility and Judgment). В них она обращается к фундаментальным вопросам о приро­де зла и моральном выборе и анализирует человеческую способность отличать правильно е от неправильного. Сборник позволяет проследить понимание Арендт того, что наряду с радикальным злом, описанным ею в более раннем анализе тоталитаризма, существует более опасное, не зависящее от политической идеологии зло, которое может твориться бес­конечно.

Рассуждения о суждении оказываются, таким образом, связанными с «репортажем» о процессе над Эйхманом, поскольку они касаются пробле­мы нравственного выбора, вопроса ответственности, создания и разруше­ния нравственного порядка. Можем ли мы утверждать, что речь идет о попытке понять человеческую способность различать добро и зло, если наши взгляды в значительной степени подвержены воздействию среды? Почему в один прекрасный день могут очень легко наступить «темные времена», когда нравственный порядок легко разрушается, а сама мораль начинает означать не более чем легко изменяемые обычаи, манеры? Как мы можем судить о прошлом, о событиях, которые осуществлялись без нашего присутствия?

 «Банальность зла» — это книга о зле и его олицетворении. Поэтому зако­номерно напрашивается вопрос: каким был Адольф Эйхман, руководи­тель отдела IV-B-4 гестапо, который занимался налаживанием взаимодей­ствия с евреями, организационными вопросами, которые касались «Окончательного решения» еврейского вопроса в III Рейхе и на оккупиро­ванных им территориях. Эйхман, который стал своеобразным символом нацистского зла почти наравне с Гитлером? Образ монстра, который мы видим, например, в фильме «Эйхман» (2007, реж. Роберт Янг). Здесь он хитрый, циничный маньяк, готовый убить еврейского младенца ради при­хотей своих любовниц, носит перстень, изготовленный из золотых коронок узников, и утверждает, что лучше всего капуста растет в Освенциме: там земля удобрена человеческим пеплом. Понятно, что в кино «мерзавец» дол­жен быть эффектным. Однако этот образ не случаен: именно таким воспринимали Эйхмана многие. Поэтому «суд над монстром» выполнял опреде­ленную терапевтическую роль наподобие существующих в некоторых культурах ритуалов избиения или сожжение дьявола. Но Арендт показывает, что зло на самом деле скрывается в банальности и нормальности. Эйхман в ее книге не выглядел не кровожадным: пожилой, невысокого роста, худой, с залысинами, плохими зубами, во время процесса все время тянул шею к судьям и ни разу не повернулся к зрителям, сохранял внешнее спокойствие, но нервный тик пробегал по его губам. О себе Эйхман рассказывал как об уязвимом человеке, убеждая, что ему очень трудно было выдержать «экскурсии» по концлагерям. А психиатры, проведя необходи­мые обследования, констатировали полную нормальность Эйхмана, отме­тив его безупречное отношение к жене и детям. Никаких признаков мораль­ной или правовой патологии! К тому же Эйхман убеждал, что он отнюдь не был юдофобом, не испытывал фанатичного антисемитизма, лично никогда ничего не чувствовал против евреев.

Такая «нормальность» поставила перед судьями дилемму: как можно понять, что вполне нормальный человек не смог в свое время отличить добро от зла? Разве может быть так, что тот, кто ведет себя как Эйхман, не является циничным и лживым человеком? Х. Арендт замечает, что дело о его преступлениях, по сути, основано на предположении, что подсудимый понимает преступную природу своих поступков, поскольку он вполне нор­мальный человек. Она пишет: было так много людей, подобных ему, кото­рые «не были ни извращенцами, ни садистами, они все еще были неверо­ятно и ужасно нормальными».

В этой связи напрашивается мысль: гибридность морали связана с «неоче­видностъю» ответственности. Мы не можем четко провести грань между ответственностью и обязанностью, долгом перед государством, старатель­ным выполнением служебных функций.

Возникает вопрос, чувствовал ли Эйхман ответственность за преступле­ния нацистского режима, частью которого он был? Должен ли был чув­ствовать? Суд над Эйхманом поднял проблему индивидуальной и коллек­тивной ответственности, связанной с почти хрестоматийной теперь этиче­ской дилеммой «железнодорожного стрелочника». Подобный случай ана­лизирует американский политический философ Аласдер Макинтайр в одной из статей, опубликованной в книге «Этика и политика», выявляя, когда социальная среда несет угрозу для морали. В ней рассмотрена ситуа­ция господина J., который служил на железной дороге и был обязан сле­дить за тем, чтобы пассажиры и грузы вовремя отправлялись. В школе гос­подину J. постоянно говорили об обязанностях и ответственности. Он был хорошим семьянином, отцом, казначеем спортивного клуба. Когда стал работать на железной дороге, поначалу интересовался, кто и куда из пассажиров едет. Однако руководство строго проинструктировало господина J., что это не имеет отношения к его служебным обязанностям. С тех пор этот господин никогда уже не интересовался, что перевозят поезда, кото­рые он отправляет, и куда едут пассажиры. Ситуация господина J. рождает закономерный вопрос: несет ли он моральную ответственность, например, за отправление поездов смерти? Если мы даем положительный ответ, то предполагаем, что господин J. является моральной личностью в широком смысле, и его ответственность превышает ответственность только за свои действия и осознание собственных действий, а потому его можно обвинять в том, что он не подверг сомнению то, что происходило вокруг в рам­ках социального и политического порядка, к которому он принадлежал. То есть в данном случае природа человека предполагает следование не только нормам и ценностям, которые воплощает социокультурный контекст, но и способность их преодолевать, следуя высшим нравственным нормам и ценностям. Вина господина J. и ему подобных заключается в том, что их «молчание» породило сомнение в авторитете нравственного принципа современного мира. Макинтайр утверждает, что даже если господин J. и ему подобные, не знали, что происходит вокруг, они все равно виновны и несут ответственность — не только индивидуальную, но и ответствен­ность за социальный порядок в целом.

Х. Арендт представляет нам иную концепцию ответственности. Она настаивает на том, что возможна только ответственность индивидуальная, которая противопоставляется политической (коллективной) ответственно­сти. И считает любые отсылки к «коллективной вине» стремлением избе­жать наказания за свои действия, поскольку убеждена: вина и ответствен­ность могут быть только личными. Об этом она пишет в статье «Личная ответственность при диктатуре». Но существуют вполне банальные спосо­бы ухода от индивидуальной ответственности, которые и демонстрирует Эйхман.

Оправдывая свои действия «тяжелой ношей солдата», он убеждал, что вынужден был действовать так, как действовал: или ты подчинялся прика­зам, или был бы расстрелян как дезертир. На самом же деле, считает Арендт, Эйхман отнюдь не находился в классической ситуации солдата; он мог не выполнять преступные приказы, об этом свидетельствуют вырази­тельные примеры мужества людей в «темные времена».

Банальный уход от ответственности обычно прикрывается обязанностью. Эйхман убеждал на суде, что в своей жизни руководствовался кантиан­ским пониманием долга. Однако его интерпретация морального импера­тива тоже банальна и предусматривает приспособление к условиям, чтобы заставить совесть молчать. Категорический императив Канта «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы иметь также и силу всеобщего законодательства», был заменен удобным принципом: «Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда могла соответствовать текущему законодательству страны». То есть моральный императив был заменен волей фюрера, которая уподоблялась всеобщему закону.

Размышления Х. Арендт о банальности зла сегодня актуализируются, поскольку возникает еще один вопрос: насколько стремление утвердить исключительность, оправдывающую нарушение моральных и правовых норм, порожденное тоталитарными системами ХХ века, пронизывает практики современных обществ (в том числе и демократических)? Похищение Эйхмана израильскими спецслужбами и суд в Иерусалиме — это тоже своеобразный случай «чрезвычайного положения». Евреи в нацистской Германии были низведены до положения людей без граждан­ства. Подобное произошло также с Эйхманом, поскольку именно его безгосударственность после окончания войны и бегство в Аргентину позво­лили организовать его похищение и суд в Иерусалиме. Произошло фактически его вытеснение на «границу» между правом и его отсутствием, и, в конце концов, между жизнью и смертью, поскольку с самого начала было известно, что суд завершится вынесением смертного приговора. Причем и сегодня подобное «исключение» уподобляется нормальности, если мы вспомним, в частности, скандалы с американскими тюрьмами наподобие Абу-Грейб и Гуантанамо. Своеобразный тоталитарный атавизм, который проявляется, когда мы теряем нравственную и правовую бдительность.

В конце своей книги Х.Арендт предупреждает, что повторение преступле­ний нацистов возможно в будущем, поскольку современное развитие тех­ники и демографический взрыв могут легко превратить часть населения в «лишних».

Поэтому не только феномен «банальности зла» как проявление моральной деградации, но и сама книга «Банальность зла» как чрезвычайно проница­тельный анализ этого феномена, являются важным прецедентом, подталки­вающим нас к необходимости быть чувствительными к моральным и пра­вовым патологиям, которые наблюдаются сегодня.

Аревик Маркарян, кандидат социологических наук, доцент Высшей школы экономики, СПб:

— Существует мнение, что при прочтении книги «Эйхман в Иерусалиме. Банальность зла» можно полу­чить исчерпывающие ответы на рассуждения об ответ­ственности и справедливости, власти и морали, но это скорее поверхностное скольжение над глубиной, которая предстает перед нами в работах Х.Арендт. Сама книга порождает больше вопросов, нежели дает ответов на них. В ней видна попытка автора познать не столько юридическую подоплеку (она существу­ет параллельно, фоном), сколько вскрыть политический, социальный и моральный контексты происходящего.

Совершенно очевидно, что время, которое требуется человеку для подав­ления в себе врожденного отвращения к преступлению, является несуще­ственным в юридическом контексте. А вот та трансформация, которая происходит, когда человек переходит этот рубеж и становится активным, хоть и не проявляющим инициативы управляемым актором преступных деяний, является весьма значимой в социально-политическом контексте. Индивид оказывается при этом в трехмерном пространстве политическо­го, социологического и юридического измерений, а сам процесс ставит вопросы политики, совести, морали и ответственности, как палачей, так и жертв.

Почему, при каком сплетении историко-политических и социокультурных обстоятельств человек, который изначально не намерен причинить вред, совершает злодеяние? Ясно, что мы сталкиваемся здесь с тем, что намере­ние причинить вред не является обязательным для совершения преступле­ния, однако очевидно, что мысль, которая лишена способности к рефлексии, не в состоянии превратиться в самостоятельное социально-политиче­ское действие, провоцируя преступную причастность.

У человека в патерналистском обществе нет собственной этики, этики ответ­ственности в веберовском понимании — совести или чувства вины. Он на бессознательном уровне передоверяет это человеческое богатство государст­ву, в том числе и свою способность самостоятельно мыслить. И тем самым его естество и убежденность в «преступности» приказов оказываются неспо­собными противостоять легитимному авторитету, даже если исходящие от него указы аморальны и жестоки. Личность не подвергает критике решения ефрейтора германской армии, который по успешной карьерной лестнице был способен подняться до фюрера восьмидесятимиллионного народа.

Существующие ростки разума в общественном сознании не превращаются в мейнстрим, так как недостаточная рефлексивность не пропускает обще­ственные смыслы через себя. В итоге происходит вытеснение здравого смысла и «диффузия ответственности» не только на индивидуальном, но и на общественном уровне. А именно — дефактуализация реальности (термин, предложенный Арендт), так как факты утрачивают реальность, все начинает представляться лишь в качестве одной из версий реальности. Именно такая метаморфоза сознания ведет к понижению гражданской активности, нарастанию инертности и безразличия.

Сошлюсь на уже приводившуюся цитату из 15 главы книги Арендт: «Проблема с Эйхманом заключалась в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами — они были и есть ужасно и ужасающе нормальными.

С точки зрения наших юридических институтов и наших норм юридической морали эта нормальность была более страшной, чем все зверства, вместе взя­тые, поскольку она подразумевала — как неустанно повторяли в Нюрнберге подсудимые и их адвокаты, — что этот новый тип преступника, являющегося в действительности "врагом человечества", совершает свои преступления при таких обстоятельствах, что он практически не может знать или чувствовать, что поступает неправильно», пытаясь выжить в условиях нацистского террора. В этом проявляется банальность происходящего зла.

Однако в контексте (не)видимой ответственности с особой остротой встают вопросы и о поведении других жертв, о которых пишет Арендт, за что удо­стоивается жесточайшей критики со стороны еврейского общества. Очевидно, что еврейские погромы в европейских странах не начались одно­временно, но столь же очевидно, что в это же время практически по почти безукоризненно отлаженной схеме шел процесс организации миграции, депорта­ции и «окончательного решения» еврейского вопроса. Почему жертвами не был учтен опыт сотрудничества своих лидеров с нацистами? Что должно было сподвигнуть жертвы не подчиняться? Меньшему ли злу мог способство­вать отказ? Что движет массами, когда они подчиняются, хотя и испытывают при этом как моральные, так и физические страдания? (Не )видимая ответ­ственность связана с феноменом «подчинения авторитету» (obedience), неоднократно доказывал в своих экспериментах социальный психолог Стэнли Милгрэм, когда пытался прояснить истоки подчинения немецких граждан господству нацистов. Но вектор этого вопрошания было бы справедливо направить и в сторону жертв. Способность преодолевать существующий порядок, мыслить шире собственной индивидуальности — не снимает вопрос об антропологической повинуемости человеческого естества. Допустимость границ коллаборационизма, которые способствовали уничтожению людей, не является «меньшим злом», как и отказ от (не)видимой ответственности.

Юлия Счастливцева,журналист, магистрант Высшей школы экономики (Москва):

— Как судебный репортер, Ханна Арендт, на мой взгляд, предельно беспристрастна — настолько, что прямо ука­зывает на политические цели процесса над Эйхманом, который был инициирован правительством Израиля, в том числе для пропаганды интересов молодого госу­дарства: «Предполагалось, что процесс должен проде­монстрировать, что значит жить среди неевреев, убедить их, что только в Израиле еврей может жить безопасно и достойно». Арендт обращает внимание на то, что суд над одним из нацистских лидеров прохо­дил в здании театра и, как бы ни вели себя участники процесса, происходя­щее невольно воспринималось как часть театрального представления, где «публикой был весь мир, а пьесой была широкая панорама еврейских страданий».

Вряд ли Арендт указывает на это из соображений только объективности. Думаю, ей было важно показать, что зло не является характеристикой только нацистского режима, как и евреи не являются исключительной жертвой массовых злодеяний — геноцида и преступлений против человеч­ности. В отличие от судебной «пьесы», герои ее книги делятся не на пала­чей и жертв, а на тех, кто способен на внутреннюю борьбу и сопротивле­ние обстоятельствам, и тех, кто не способен.

Образ подсудимого, Эйхмана, безусловно, был интересен присутствую­щим на процесс е журналистам, судьям, зрителям. В книге большое место уделено анализу поведения Эйхмана, его человеческой трансформации, происходившей на фоне трансформации гитлеровского режима. Анализируя феномен «банальности зла», Арендт подчеркивает, что про­блемой для нацистов была «не совесть, а обычная жалость нормального человека при виде физических страданий». Специальная риторика (вместо «Какие ужасные вещи я совершаю с людьми!» нацистам рекомендовалось говорить «Какие ужасные вещи вынужден я наблюдать, исполняя свой долг, как тяжела задача, легшая на мои плечи!»), приемы психологической самодисциплины и другие поведенческие механизмы были направлены на преодоление обычной человеческой эмоциональности, необходимое для перехода от «политического» решения еврейского вопроса к «физическо­му» — убийству, которое в гитлеровской Германии называли «медицин­ской процедурой».

Анализируя феномен «банальности зла» и природу массовых преступлений, Арендт говорит об ответственности не только палачей, но и жертв. При постановлении приговора суд согласился с доводами Эйхмана о том, что тот виновен «в содействии и подчинении» при осуществлении преступлений, но сам никогда не совершал убийства, приняв во внимание тот «странный факт, что в лагерях смерти было обычным делом, что именно заключенные и жертвы своими руками приводили в действие орудия смерти». На мой взгляд, не существует противоречия между позицией Ханны Арендт о необходимости нести индивидуальную ответственность за преступления и позицией, с которой она спорит, — о массовой ответственности, ответствен­ности сообществ, национального и международного. Индивидуальная ответственность каждого и формирует массовую ответственность общест­ва — локального или глобального. В приговоре Эйхману суд написал сле­дующее: «... степень, до которой любой из множества преступников был близок или далек от подлинного убийцы жертв, ничего не значит, когда речь идет о мере его ответственности. Напротив, в целом степень ответственно­сти возрастает по мере отдаления от человека, который своими руками использует орудие смерти». Полагаю, данная мысль относима и к политиче­ской реальности: если вы находитесь далеко от политики, это не только не значит, что вы не ответственны за принимаемые властью решения. Напротив, и вы ответственны за них.

Однако переводить проблемы, поднятые Арендт, только в политическую плоскость, значит, недооценивать их опасность. В завершение небольшого комментария к книге Ханны Арендт «Банальность зла» вернусь к проблеме «потери эмоциональности», которая мне кажется ключевой. В моей элек­тронной библиотеке книга Арендт оказалась рядом с рассказом Франца Кафки «Превращение», и я читала два текста параллельно. Когда закончила чтение, поняла, что они оба об одном и том же, несмотря на то, что в книге Арендт действие разворачивается в Германии времен Гитлера, а в книге Кафки — вне времени внутри одной семьи. Обе книги — о «потере эмоцио­нальности», которая делает зло банальным.

Аревик Маркарян:

Резюмируя, хочется отметить, что социальный мир всегда окружен везде­сущим, банальным и невысокомерным злом, а простые карьеристы «эйхма­ны» повсюду, в том числе и в каждом из нас, и лишь человеческая ответ­ственность мыслить шире собственного Я не превращает нас в социальных преступников, не говоря уже об уголовных. Следовательно, рассуждения в этом смысловом пространстве не завершаются, а продолжаются... Как справедливо говорил на одном из семинаров Школы Миндия Угрехелидзе, бывший судья Европейского суда по правам человека: если обратить вни­мание на русские слова «правда», «право», «справедливость», то они являются однокоренными. Правда — это установление истины, это факты. Справедливость — это цель, идеал, то, к чему мы должны стремиться, а право — средство, которое используется для того, чтобы правда служила справедливости*.