Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Тема номера

Война и мир

Европа и Россия

Точка зрения

История учит

Гражданское общество

Дискуссия

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

№ 70 (1-2) 2016

Правозащита – искусство невозможного*

Михаил Федотов, председатель Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека

Учитывая то, что все мы участвуем не просто в правозащитной, а в юбилейной конференции, посвященной 40-летию Московской Хельсинкской группы, я хотел бы посвятить свое выступление обоснованию следующего тезиса — «Правозащита есть искусство невозможного». Искусст­вом возможного, как мы знаем, обычно называют полити­ку. И для этого есть весомые основания. Во-первых, политик никогда не будет стремиться осуществить невоз­можное, поскольку он как прагматик точно знает, что результат никогда не покроет затраты. Во-вторых, поли­тик всегда будет стремиться реализовать только возмож­ное и извлечь из него для себя максимальную выгоду.

В правозащите всё как раз наоборот. Сорок лет назад группа советских, но антисоветски настроенных граждан образовала Московскую Хельсинкскую группу, офици­ально назвав ее «Общественная группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР». Людмила Михайловна Алексеева заметила в своей книге «Поколение оттепели», что это название звучало «довольно иронично» (с. 292). Но в этой идее была своя четкая логика: «Отчет группы — писала Людмила Михайловна, — это экспертный документ, его нельзя будет проигнорировать, как это бывало с эпизодическими обращениями правозащитников. Нарушение перечислен­ных в гуманитарных статьях прав граждан перестанет быть внутренним делом.

Значит, используя давление Запада, можно вынудить вла­сти вступить в диалог с нами» (с. 293).

Обратим внимание на это симптоматичное признание: это не Запад использовал правозащитников, как утвер­ждала советская пропаганда, а правозащитники использовали Запад, чтобы защищать права человека в своей стране.

Так что это было: политика или правозащита? С одной стороны, речь шла о том, что прямо вытекало из Итогового акта СБСЕ, — об обще­ственном контроле за соблюдением прав человека страной — участни­цей Хельсинкского процесса. С другой стороны, в Советском Союзе Конституция, не говоря уже о текущем законодательстве, не упоминала о правах человека, а, следовательно, миссия общественного контроля за соблюдением того, чего нет, носила чисто правозащитный характер, то есть была совершенно невыполнима.

Почему эта инициатива стала поперек горла советским руководителям? На этот вопрос четко ответило Телеграфное агентство Советского Союза, сде­лав официальное заявление, которое красочно описал Юрий Федорович Орлов в своей книге «Опасные мысли». «В нем (в заявлении — Ред.) утверждалось, — пишет он, что советское правительство не против наблю­дения за соблюдением Хельсинкских соглашений (это была ложь, замечает Орлов). Важно, однако, кто этим занимается (это была правда). Занимается Орлов, профессиональный антисоветчик, давно забросивший науку (это была ложь). Группа же его — антиконституционна (и это была чистая прав­да; по советской Конституции всякая организация должна быть руководима Коммунистической партией)» (с. 183).

Пожалуй, я соглашусь с тогдашним заявлением ТАСС в том, что первосте­пенное значение имеет ответ на вопрос: кто занимается контролем за соблюдением прав человека. Действительно, кто были эти люди? Мы знаем их имена, знаем профессии: физик Юрий Орлов, редактор Людмила Алексеева, математик Натан Щаранский, журналист Алик Гинзбург, рабо­чий Анатолий Марченко и т.д. Мы знаем, что все они были людьми с собственной, причем весьма критической, позицией по отношению к советскому тоталитарному режиму, то есть инакомыслящими, иным сло­вом, диссидентами. Но разве быть инакомыслящим и быть правозащитни­ком — это одно и то же? Разве «диссидент» и «правозащитник» синони­мы? Не уверен, что это так однозначно.

Берусь предположить, что любой настоящий правозащитник в большей или меньшей степени является инакомыслящим, то есть человеком, выбиваю­щимся из общего потока. «Диссидент, — написала Людмила Михайловна Алексеева в уже упоминавшейся книге "Поколение оттепели", — служил молчаливым — или не молчаливым — напоминанием о том, что у человека есть выбор и что есть люди, которые не боятся вести себя как граждане» (с. 251).

Но далеко не каждый диссидент является правозащитником. Он может быть, например, радикальным националистом или сторонником насиль­ственных действий ради достижения общественного блага, как он его пони­мает. Напротив, правозащитник — всегда миротворец. Он всегда следует тропой Махатмы Ганди, а не Хо Ши Мина или Че Гевары.

И на этой тропе он оттачивает свое искусство пробивать бетонную стену теннисным мячиком. Можно ли пробить ее теннисным мячиком? Разумеется, это невозможно! Но в микромире, где вместо мячиков летают элементарные частицы, такое не просто возможно, но и является обычным делом, для которого придуман даже специальный термин — «туннельный эффект». И нечто подобное как настоящее чудо — просачивание мячика сквозь бетон через «окно возможностей» — бывает в том мире, где живем мы. Однако сотворить такое чудо под силу только подлинным мастерам реализации искусства невозможного, то есть правозащитникам.

Чтобы понять природу искусства сотворять невозможное, нужно предста­вить себе искомый результат как событие, вероятность которого ничтожно мала и зависит она от того, по какому сценарию пойдет процесс. При этом на выбор сценария в свою очередь влияют флуктуации, то есть очень небольшие, малозначимые с исторической точки зрения процессы.

Наиболее сильное влияние на ход процесса едва заметные как внешние, так и внутренние флуктуации оказывают в условиях так называемого переходного периода, который можно уподобить состоянию неустойчиво­го равновесия, когда общество может теоретически свалиться в любую сторону. И хотя до завершения переходного периода в принципе сохра­няется возможность возвращения к изначальному состоянию, по мере про­движения к концу переходного периода могут возникать все более и более мощные воздействия, чтобы повернуть процесс трансформации вспять или отклониться от него. Вот почему правозащитники особенно востребо­ваны именно в переходные периоды, когда людям так нужно чудо.

Именно такой переходный период мы переживаем последние четверть века. Но Московская Хельсинкская группа родилась на 15 лет раньше, в период, который официально назывался развитым социализмом, а неофициально — концом света в отдельно взятой стране. Полагаю, что в самом словосочета­нии «конец света» есть определенность и законченность, некая окончатель­ная стабильность, подобная той, что обретает трамвай на конечной останов­ке маршрута. И только правозащитники не отчаивались перед фундамен­тальностью этой законченности, а продолжали нащупывать «окна возмож­ностей» для перемен.

И стена рухнула. Конечно, ее повалил не Андрей Дмитриевич Сахаров, а прежде всего Горбачев и Ельцин. Но без Сахарова, без его идей и морально­го влияния, то есть без самых мизерных, по советским понятиям, флуктуа­ций, не было бы ни того Горбачева, который разрушил Берлинскую стену, ни того Ельцина, который дал России новую, поистине правозащитную Конституцию.

Повторюсь, в переходный период правозащитники особенно нужны. И я счастлив, что в президентском Совете по правам человека есть столько пре­красных правозащитников, для которых это не профессия, а миссия, кото­рая никак не зависит от должности или членства в чем бы то ни было. Многих из них я вижу сегодня в этом зале. И я с удовольствием уступаю эту трибуну им.