Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Тема номера

Война и мир

Европа и Россия

Точка зрения

История учит

Гражданское общество

Дискуссия

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

№ 70 (1-2) 2016

Хотят ли русские войны

Андрей Колесников, руководитель программы Московского центра Карнеги, колумнист газеты «Ведомости» и интернет­ издания «Газета.Ru»

Война в советском и постсоветском сознании

В 1961 году культовый в то время поэт Евгений Евтушенко написал по-своему замечательное стихотво­рение «Хотят ли русские войны?». Песня композитора Эдуарда Колмановского в исполнении советского шан­сонье Марка Бернеса стала не только хитом, но и своего рода идеологическим объяснением вечно миролюбивой политики КПСС, согласно которой русские войны не хотят, но внешние обстоятельства все время войну про­воцируют. Особое звучание эта песня приобрела на фоне разразившегося спустя год Карибского кризиса, притом, что в стихах — точнее, в той их редакции, в которой песня исполнялась Бернесом, — содержалась прямая апелляция к вероятному противнику: «Не только за свою страну / Солдаты гибли в ту войну, / А чтобы люди всей земли / Спокойно ночью спать могли. / Спросите тех, кто воевал, / Кто вас на Эльбе обнимал / (Мы этой памяти верны), / Хотят ли русские войны!» В редакции, которая вошла в более поздние сборники стихов Евтушенко, на этом месте другая, тоже с «внешнеполитическим» акцентом, строфа: «Под шелест листьев и афиш / Ты спишь, Нью-Йорк, ты спишь, Париж. / Пусть вам ответят ваши сны, / Хотят ли русские войны». Та же логика лежала в основе ядерной политики Советского Союза — бомба считалась фактором сдерживания западных про­тивников: без бомбы война стала бы неизбежной (что, собственно, вписывалось и в американскую доктрину сдерживания). «Если бы мы ее (атомную бомбу. — А.К.) не сделали, не было бы у нас этого разговора, батя. И половины человечества тоже», — говорил облу­ченный физик Гусев в одном из самых главных шести­десятнических советских фильмов — «Девять дней одного года» Михаила Ромма (1962).

Идеологема, сформулированная Сталиным в 1930 году, а затем нашедшая свое стихотворно-песенное воплощение в «Марше советских танкистов» братьев Даниила и Дмитрия Покрассов и Бориса Ласкина — «Чужой земли мы не хотим ни пяди, / Но и своей вершка не отдадим», — тоже на долгие годы стала одной из ключевых для массового сознания. И ее устойчи­вость — вплоть до сегодняшнего дня — не поколебала богатая событиями история советских вторжений в другие страны.

Парадоксальным образом все эти войны оценивались в доперестроечную эпоху и оцениваются сегодня снова как превентивные и оборонительные и даже служат косвенным оправданием нынешних крымской, донбасской, сирийской, турецкой кампаний. Горячая, холодная, гибридная, информа­ционная, торговая войны ведутся под аккомпанемент старой советской поговорки «Лишь бы не было войны». И здесь нет парадокса. Потому что люди имеют в виду войну «большую», войну между державами. Все кампа­нии последнего времени считаются лишь боевыми операциями, направлен­ными на предупреждение «большой» войны.

В российской политической мифологии фраза «Лишь бы не было войны» — одна из ключевых. В истории СССР война и подготовка к ней были едва ли не базовым лейтмотивом политики, в том числе политики экономической. Имелось и богатое теоретическое обоснование — Ленин, ссылаясь на Энгельса, писавшего об оборонительных войнах, разработал вполне строй­ную теорию справедливых войн, которые ведет пролетариат. После Великой Отечественной — после Победы — с этой теорией, получившей моральное оправдание, стало сложно спорить (в 1960-е она трансформировалась в тео­рию справедливых революций, символом которой в официальной идеоло­гии стала Куба).

Николай Вознесенский, председатель Госплана СССР и фаворит вождя, им же и уничтоженный, писал в работе «Военная экономика СССР в период Отечественной войны» (1947): «Ленин и Сталин не раз предупреждали социалистическую родину о неизбежности исторических битв между импе­риализмом и социализмом, готовили народы СССР к этим битвам. Ленин и Сталин разъясняли, что войны, которые ведет рабочий класс, победивший у себя буржуазию, в интересах своей социалистической родины, в интересах укрепления и развития социализма, являются законными и священными войнами».

Великая Отечественная война легитимировала власть Сталина — именно он, пусть и вместе с народом («русским народом», как было сказано в его знаменитом тосте 24 мая 1945 года), победил нацизм. Когда в героях войны Сталин усмотрел конкурентов и угрозу своей единоличной власти, День Победы стал обычным рабочим днем (с 1948 года). В брежневскую эпоху память о войне была основой (причем в большей степени, чем марксизм­ ленинизм) легитимности советского режима эпохи застоя. Логика тех лет, как показали писатели и публицисты Петр Вайль и Александр Генис, была примерно такая: «Война — тот эталон, с которым можно сверяться ежеминутно. В отличие от Днепрогэса и колхозов, победу трудно рассматривать с разных сторон. Она есть — и точка. Все остальные вопросы — второстепен­ные». Так же рассуждал и Леонид Брежнев, когда беседовал с писателем Константином Симоновым, жаловавшимся на то, что его дневники 1941 года запрещены к изданию. По воспоминаниям Александра Бовина, рабо­тавшего в те годы спичрайтером Брежнева, генеральный секретарь говорил писателю: «Главная правда — мы победили. Все другие правды меркнут перед нею... Дойдет время и до твоих дневников».

До сих пор Великая Отечественная остается одной из основ легитимации сегодняшнего политического режима, не имеющего образа будущего, питающегося соками славного прошлого и отождествляющего себя с ним. Отсюда и масштабное празднование 70-летия Победы в 2015 году, которое в отсутствие отказавшихся приехать западных лидеров стало своего рода торжеством изоляционизма по-российски.

Под лозунгом «Лишь бы не было войны» осуществлялись милитаризация советской экономики и гонка вооружений, в результате чего Советский Союз подломился под бременем военных расходов. Существенную роль в кризисе Советского Союза сыграло решение о вводе советских войск в Афганистан. Как писал в книге «Гибель империи» (2006) Егор Гайдар, «решение о введении войск в Афганистан будет дорого стоить советскому режиму вплоть до последних лет его существования. Убитые в Афганистане солдаты и офицеры, горе их семей, инвалиды, и все это на фоне непонятной обществу войны — важный фактор подрыва основ легитимности режима. Но и экономически война стоила недешево». Гайдар приводит фрагменты из протоколов заседаний Политбюро ЦК КПСС, из которых следует, что поначалу советское руководство побаивалось прямого военного вторжения: Юрий Андропов, например, говорил, что «ввести свои войска — это значит бороться против народа, давить народ, стрелять в народ»; но уже спустя несколько месяцев решение о вводе войск было принято. Логика была при­мерно та же, что и у американцев во Вьетнаме, — сначала посылаются воен­ные советники, потом оказывается помощь вооружениями и поддержкой с воздуха, а потом уже начинается полномасштабная война.

Афганская война, безусловно, была для граждан позднего СССР и раннего постсоветского времени травмой. И до сих пор советское вторжение в Афганистан оценивается пусть и меньшим числом людей, чем раньше, но все-таки как государственное преступление (44% в 2014 году против 69% в 1991-м — здесь и далее данные Левада-Центра). Но сегодня, по проше­ствии более четверти века, на фоне последовательного обеления всего советского периода и новых кампаний по применению силы, афганская война перестает казаться россиянам политической авантюрой (количество согласных с этой точкой зрения с 1999 по 2014 год упало на 13%). И чаще описывается как действия, предпринятые для защиты геополитических интересов СССР в противовес США. Рост здесь, правда, небольшой — всего 4%. Но надо понимать, что опрос проходил в феврале 2014 года, еще до присоединения Крыма и скачкообразного подъема патриотических настроений и новой конфронтации с Западом и США. Притом что сразу после начала сирийской кампании существенное число респондентов сравнило ее именно с афганской войной: 78% опрошенных не исключили, что операция может перерасти в «новый Афганистан». И все же одобрение россиянами самих бомбардировок — очевидный факт. Решение Совета Федерации, разрешающее использовать российские войска за рубежом, в связи с началом сирийской операции в целом поддержали 46% опрошен­ных.

Социолог Левада-Центра Алексей Левинсон объясняет это явление (равно как и то, что до начала сирийской операции военное вмешательство не было популярным у респондентов) тем, что общественное мнение, которому раньше, чтобы измениться, нужен был лаг примерно в два месяца, сейчас меняется стремительно, менее чем за неделю. И движется ровно в фарвате­ре того, что говорит власть, персонифицированная во Владимире Путине.

Продажа войны

В постсоветское время «традиционная» война и милитаризация, казалось бы, перестали быть актуальными, однако появились новые войны, например и в первую очередь чеченские кампании. Беспощадность к чеченским бое­викам стала одной из основ харизмы Владимира Путина. Так что война все­гда присутствовала — открыто или латентно — в массовом сознании рос­сиян. Терроризм же вошел в повседневную реальность только после терак­тов, ставших предметом общественных дискуссий и резкой реакции власти: 1999 (взрывы жилых домов в Москве), 2002 (захват Театрального центра на Дубровке) и 2004 (Беслан). В 2015 году международный терроризм оконча­тельно утвердился в официальной риторике в качестве врага номер один, а борьба с ним оправдывала дистанционные и «превентивные» удары российской авиации в Сирии.

Впервые идея войны как эффективного средства мобилизации обществен­ного сознания в поддержку власти была почти интуитивно нащупана во время российской «операции по принуждению к миру» в Грузии в августе 2008 года. Из приводимого ниже графика (отношение к Европейскому союзу, декабрь 2003 года — сентябрь 2015 года) видно, что резкое ухудше­ние отношения к ЕС приходится как раз на конфликт с Грузией. А кривые

 

плохого и хорошего отношения образуют крест в той точке, когда Россия присоединила Крым: кривая негативного отношения последовательно про­должает движение вверх, позитивного — вниз, а нагнетание эмоций про­исходит в том числе и во время украинского майдана.

Рейтинг одобрения деятельности Владимира Путина свидетельствует о том же. Сразу после грузинской кампании, в сентябре 2008 года, рейтинг тогдашнего премьера Путина (все понимали, что, несмотря на должность, именно он отвечал за решение о применении силы) вырос до 88%. Дальше он медленно, а потом все быстрее снижался. Это был период отсутствия агрессивности, взвинченного патриотизма, искусственно провоцируемых изоляционистских настроений. На этом спокойном фоне в декабре 2011 года рейтинг одобрения деятельности Путина опустился до 63%. Январь 2013-го, несмотря на то, что в 2012 году Путин получил обновленный мандат на правление от народа, был отмечен показателем 62%. Январь 2014-го — умеренные 65%. Февраль, нагнетание ситуации вокруг Украины и уже Крыма — 69%. Март — резкий скачок до 80%. Июнь на фоне войны на юго-востоке Украины — уже 86%. Дальше военно-патриотический фон держит рейтинг Путина выше 80%, с пиком в июне 2015-го в 89% и в октябре 2015-го (после начала сирийской операции) в 88%.

Война стала фоном, повседневной рутиной в сегодняшней России. Что по-своему органично для страны — «осажденной крепости», чье руководство взяло курс на изоляционизм, готово оправдывать огромные расходы на обо­рону и безопасность и снижающийся уровень жизни происками «врагов», внешних и внутренних. Старые мифы были реанимированы очень быстро и обрели новую жизнь в массовом сознании. Войны (или «применения силы», или военные операции), которые ведутся ради того, чтобы «настоящей» войны не было, обладают следующими свойствами: победоносность

(например, Крым «взят» без единого выстрела; война с ИГИЛ, запрещенной в России организацией, согласно официальной пропаганде, вообще не про­двигалась до тех пор, пока не начались российские бомбардировки), триум­фальность, легкость (формальное отсутствие жертв или их небольшое число; даже, как это ни дико звучит, живописность (знаменитый прогноз погоды в Сирии по каналу «Россия 24»: «Время для нее (операции. — А.К.) с точки зрения погоды было выбрано очень удачно»), оборонительный и превентивный характер. Кроме того, пропаганда внедряла в сознание рос­сиян идею, что военные действия 2014 — 2015 годов справедливы, так как являются частью нашей программы по обороне от врагов, в традициях Великой Отечественной.

Конец постгероической эпохи

С момента присоединения Крыма российское политическое руководство опробовало разные формы войн и военных кампаний, присовокупив к крымской операции гибридную войну на востоке Украины, бомбардиров­ки в Сирии, масштабную пропагандистскую войну и войну торговую — контрсанкции против западных стран и санкции против Турции. Санкции и контрсанкции тоже встроены в логику войны — информационного, тор­гового и дипломатического противостояния с Западом. Даже в январе 2015 года, когда эффект санкций стал более чем очевидным для суще­ственного числа граждан (34% респондентов отмечали, что санкции имели для них серьезные последствия, а 47% ждали от них серьезных проблем в будущем), преобладала следующая точка зрения: «Продолжать свою политику, невзирая на санкции» — так ответили 69% опрошенных. Среди ответных мер самой популярной опцией были контрсанкции — 34%. Но, когда санкции стали рутиной, фоном жизни, уже всего четверть населения (27%) говорила, что санкции Запада создали для них серьезные проблемы, и лишь 29% опасались таких проблем в будущем. 58% были уверены в эффективности и «положительных политических результатах контрсанкций» — это данные августа 2015 года. Получается, что в усло­виях полуизоляции России превращение санкционного противостояния в рутину, когда санкции стали чем-то обычным, естественным фоном жизни, привело к тому, что, в глазах российских респондентов, и в этой «войне» Россия победила. И санкционную «войну», противостояние прежде всего с Западом, стоит продолжать — решительно и последова­тельно.

«Девесгернизации» российского массового сознания способствовало и пси­хологическое оправдание войны в принципе, отчасти спровоцированное тем фактом, что Владимир Путин, как когда-то Екатерина II, занял Крым весной 2014 года без единого выстрела. Отсюда возникла иллюзия триумфальной легкости войны.

О феномене современного восприятия войны в развитых странах в книге «Изобретение мира» писал британский историк Майкл Ховард, когда отмечал «общее для западных урбанизированных обществ нежелание нести тяжелые потери» и называл эту эпоху «постгероической». Но трудно увлечь такой идеей мир, где героизируется смерть за Пророка, где в Сирии ведется эффективная и вроде бы почти без жертв операция по применению силы, а безвестная гибель на полях Донбасса сравнивается с героизмом солдат Великой Отечественной войны. Поэтому и получает­ся, что в современной России, где пропаганда, а вслед за ней и массовое сознание ставят знак равенства между государственной властью и стра­ной, постгероическая эпоха либо никогда не наступала, либо закончи­лась.

Судя по всему, в ситуации нового мирового «беспорядка» торговая взаимо­зависимость и глобализация, «сладость коммерции» (doux commerce, по Шарлю Монтескье) уже не страхуют от войн. Британский исследователь Кристофер Коукер, перефразируя затертую фразу Карла фон Клаузевица о войне как продолжении политики иными средствами, отмечает важное психологическое свойство современной войны, которое характерно и для тех операций, которые проводит Россия: «Война — это продолжение туризма иными средствами. Иногда это телевизионный, или виртуальный, "воен­ный" туризм».

Телевизионный пульткак инструмент «управления» войнами

С самого начала конфликта на Восточной Украине, да еще на волне крым­ской эйфории, миллионы людей были погружены в атмосферу войны просто потому, что сидели у телевизионного экрана. На фоне триумфального «взятия» Крыма казалось, что и эта война окажется столь же легкой, быстрой, не слишком кровавой. Многие думали, что расширение территории России возможно и за счет юго-востока Украины. Во всяком случае, на экране телевизора новый конфликт не казался опасным. Возможно, именно поэтому участие российских добровольцев в боевых действиях в мае 2014-го одобрял 61 % опрошенных, в июне — 64%. Прямое вмешательство в кон­фликт, то есть ввод регулярных российских войск, поддерживал в мае 31 % респондентов, в июне — 40%. Тогда еще, вероятно, оставалась надежда на быстрое, легкое, триумфальное разрешение конфликта.

Характерно, что за три месяца — с апреля по июль 2014 года  —  взгляд на статус юго-востока Украины серьезно поменялся: выросло число сторонни­ков независимости Донецка и Луганска. Постепенно становилось понятно, что конфликт настоящий  —  затяжной и с жертвами. Кроме того, судя по всему, россияне начали задумываться о социальном и экономическом бре­мени войны и цене восстановления объектов инфраструктуры после нее. Тем не менее, ощущение справедливости военных действий и позиции президента никуда не исчезло. Что подтвердила история того же лета 2014 года со сбитым малайзийским Boeing. Абсолютное большинство россиян отказывалось верить, что пассажирский самолет был сбит сепа­ратистами, которых поддерживает российская сторона, — это явным образом входило в противоречие с представлением о вмешательстве в конфликт на юго-востоке Украины как деле безукоризненно справедли­вом. Согласно опросу Левада-Центра, проведенному почти сразу после этой трагедии, 46% опрошенных считали, что самолет был сбит из укра­инского ЗРК, 36% — что Boeing сбил самолет ВВС Украины, 3% — опол­ченцы, 2% полагали, что самолет потерпел крушение в результате терак­та, 1 % — что за трагедией стоят российские военные, 16% затруднились с ответом.

Сирийский вопрос

Еще один характерный пример изменения массового сознания — стреми­тельная эволюция отношения к вмешательству России в сирийский кон­фликт. В сентябре 2015 года, незадолго до начала бомбардировок, идея под­держки режима Башара Асада, как препятствия распространению ИГИЛ (запрещенная в России организация) находила понимание лишь у 22% рес­пондентов. При этом прямая военная поддержка и вовсе была самым непо­пулярным вариантом (14%).

После начала бомбардировок общественное мнение быстро начало менять­ся. 72% респондентов одобрили удары по позициям исламистов, а когда они начались, 47% согласились с тем, что Россия должна поддержать Башара Асада в его борьбе с исламистами и (что важно!) оппозицией. В ноябре 2015-го российские авиаудары в Сирии одобряли 55% респондентов.

Почему общественное мнение столь стремительно менялось? Операция в Сирии стала демонстрацией мощи России, подтверждением статуса вели­кой державы. А стиль операции — применение силы далеко за пределами российской территории — напомнил времена СССР и превратил путинскую Россию еще и в геополитического игрока. На фоне всех военных операций, в том числе и сирийской, выросло доверие населения к армии: с 43% в 2013 году до 64% в 2015-м. Сирийская операция пока остается еще одной побе­доносной войной в ряду других успешных операций, к тому же иницииро­ванной и проводимой Путиным, сохраняющим необычайно высокую сте­пень доверия и одобрения. Как указывает социолог Алексей Левинсон: «Попытки обратить внимание общественности на потери среди российских военнослужащих не только жестко пресекались официальными инстанция­ми, но и не получили сколько-нибудь заметного резонанса в обществе. Почему? Да потому что войну в Донбассе общество желало представлять как повтор операции в Крыму, а там потерь не было. "Вежливые люди" сде­лали свое дело быстро и без шума. Операция в Сирии поначалу также отвечала всем этим требованиям: мы эффектно громили не очень понятного противника с неба и с моря — и снова без жертв, то есть безнаказанно».

А теперь самое время разобраться в нюансах — особенностях национально­го восприятия войны и террора на примере фокус-групп, проведенных Левада-Центром по заказу Московского центра Карнеги.

«Мир живет под диктовку США»

Фокус-группы были проведены в Москве 21 декабря 2015 года. В одной уча­ствовали респонденты в возрасте от 40 до 60 лет, во второй — от 20 с небольшим до 35 лет. Все это работающие, зарабатывающие люди, со сред­ним или высшим образованием, которых по профессиональным признакам можно отнести к российскому среднему классу.

Обе гендерно и профессионально разнообразные группы были единодушны в абсолютной поддержке нынешней власти, президента и его действий, в том числе огромных оборонных расходов, ведения боевых действий в Сирии, на Украине, санкций против Турции. Россия, в представлении респондентов, сильная держава, на которую со всех сторон, но безуспешно давят «враги». Целеполагание этого давления респондентам не очень понятно, но, по их мнению, участвуют в нем практически все, включая страны Восточной Европы, а на стороне «добра» оказываются Китай, Индия, даже Иран (!).

В полном соответствии с установками официальной пропаганды, например, были усвоены и повторялись как мантра слова Путина об «ударе в спину» со стороны Турции, о торговле нефтью между «Исламским государством» и Турцией (в этот факт участники фокус-групп верят безоговорочно; вообще многое респонденты объясняют борьбой за нефть, поскольку углеводородное сырье в российской политэкономической мифологии решает все). «Наша» операция на востоке Украины считается успешной, но при этом российские солдаты называются «заблудившимися» (респонденты в точно­сти воспроизводят пропагандистское клише, явным образом избегая само­стоятельной оценки) — два абсолютно противоречащих друг другу представления мирно уживаются. Война в Сирии — превентивная, затеянная для того, чтобы избежать проникновения террористов в Россию. Таким образом, речь идет об абсолютно буквальном и некритичном цитировании пропагандистских штампов.

Старшая по возрасту группа выражала свое доверие институту, который должен защитить граждан от терактов, — ФСБ. Армия, по мнению респон­дентов, демонстрирует «мощь» страны. Главный враг России, в представле­нии участников фокус-групп всех возрастов, это США и их «прихвостни». Обоснований никто не дает — это выдается за аксиому. Основная террористическая угроза исходит от представителей «Исламского государства».

При этом все респонденты согласны с тем, что ИГИЛ (запрещенная в России организация) создано Соединенными Штатами, а затем просто вышло из-под их контроля. Ухудшение отношений России и Турции про­изошло тоже «с подачи США». Вообще — и такое мнение преобладает во всех возрастных группах — «мир живет под диктовку США», имеет место «агрессия со стороны Европы и Америки», вокруг нас «враги», и из-за этого «мы не можем продавать свою нефть достойно».

Важно понимать: рационально никто не смог обосновать заинтересован­ность США в поддержке терроризма и противостоянии России, но это не является предметом рефлексии для участников фокус-групп — звучат лишь робкие оценки («чтобы подорвать стабильность, доверие российского наро­да к правительству»).

Как отмечалось выше, все происходившее в Крыму, на юго-востоке Украины, в Сирии не оценивается как война (хотя само слово употребляет­ся). Во всяком случае, как «настоящая» война. Пример такой логики: «Крым остался наш, и хорошо, что без войны». Или: «Минские соглашения будут выполнены, если, конечно, Порошенко не начнет войну». Все, что делает российское руководство, объясняется старым, живучим советским клише: «Чтобы был мир на земле». Кроме того, войны наши действительно спра­ведливые и оборонительные: «Мы же не атакуем, мы защищаемся».

Сирийскую операцию участники фокус-групп полностью одобряли, вос­производя пропагандистские клише с точностью до буквы — «территория освобождается», «показали миру современное оружие». При этом рефреном звучало утверждение: войны мы не хотим, сухопутная операция в Сирии не нужна, «пускай воюют сирийцы» (вероятно, историческая память об афган­ской войне хотя и слабеет, но все еще сильна — вспомним количественное исследование по Афганистану). Респонденты не считали, что в связи с авиа­ ударами в Сирии террористическая угроза внутри России увеличится. Это находится в некотором противоречии с тем, что, как уже говорилось, терак­тов респонденты боятся.

На деликатный вопрос, надо ли скрывать в мирное время (раз уж оно мир­ное) боевые потери, участники фокус-групп дают положительный ответ. Причем в выражениях, которые на первый взгляд могут показаться парадок­сальными: «чтобы паники не было»; «народ будет возмущаться»; «народ будет выступать против войны и правительства». Войны-то вроде нет, но само слово снова и снова проскальзывает в рассуждениях.

При этом абсолютной ценностью в последние годы остается «стабиль­ность» — надо, чтобы не было возмущений, манифестаций, любых про­явлений социально-политического беспокойства. Вопрос о снижении цены человеческой жизни, об аморальности войны и проч. для респондентов не стоит. Стабильность, неизменность политического режима — важнее.

Несмотря на то что респондентов беспокоит ситуация в социальной сфере и особенно в здравоохранении, они с пониманием относятся к масштабным расходам государственного бюджета на оборону. И, отвечая на вопрос, в каких пропорциях они распределили бы деньги, как правило, 50% все равно отдают оборонным статьям в ущерб образованию и здравоохранению. Здесь работает и психология «осажденной крепости» — жизнь во враждебном окружении, и старое клише, что такая страна, как Россия, не может суще­ствовать без мощных вооруженных сил. Особенно сейчас, когда она, в гла­зах большинства россиян, восстановила статус великой державы и геополи­тического игрока.

Не встречает понимания предположение, что, затевая войны, власть пытает­ся отвлечь граждан от экономических проблем: респонденты, несмотря на то, что сами признают значительные объемы военных расходов, повторяют все пропагандистские мифологемы об «уничтожении врага на подступах» и не видят здесь никакого подвоха и никакой связи.

Мифология перманентной войны

Современному российскому политическому режиму удалось вернуть войне мифологический «героизм», помочь ей обрести ореол справедливости, убе­дить население страны, что парадоксальным образом агрессия — это обо­ронительная война (точнее, даже не война, а череда военных операций), ибо осажденную крепость нужно защищать. В такой ситуации у жителей крепо­сти — а на самом деле ее заложников — развивается по отношению к ее коменданту стокгольмский синдром.

Идет война — одновременно горячая, гибридная и холодная — под лозун­гом «Лишь бы не было войны». Таковы парадоксы постсоветского сознания. И это единственное, что заполняет пустоту — политическую бессодержа­тельность персоналистского режима, который свою легитимность ищет не только в победах прошлого, например в Великой Отечественной, но и в поражениях — как в Финской кампании 1939 — 1940 годов.

Проблема в том, что цель — сохранение власти — может потребовать про­должения военного «банкета» в жанре триумфального шествия. Остановиться после Крыма, Донбасса, Сирии, Турции, у этого механизма если и получится, то с большим трудом. Операция в Сирии не помирила Россию с Западом и создала угрозу столкновения с Турцией — членом НАТО. Это важно для мобилизации граждан вокруг власти, но очень меша­ет нормальному развитию страны.

Эдвард Стайхен. Руки над головой. 1934