Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Тема номера

Война и мир

Европа и Россия

Точка зрения

История учит

Гражданское общество

Дискуссия

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

№ 70 (1-2) 2016

Универсальные ценности

Леон Конрад, преподаватель риторики, Лондон

Нельзя рационально приписать единственный модус всей тотальности вещей...

Дж. М Робертсон, Письма о логическом мышлении

Что мы имеем в виду под «ценностями»? И почему «универсальные»?

Когда мы употребляем слово «ценности» в контексте универсальных ценностей, используем ли мы его в том смысле, что нечто является действительно ценным — как, например, кольцо с бриллиантом, имеющее материальную ценность; или старая фотография, на которой запечатлены лелеемые в памяти моменты нашей жизни, которая имеет сентиментальную ценность; или акт филантропии, такой как передача известной картины в дар публичной художественной галерее, чтобы люди наслаждались ею, что имеет социальную и художествен­ную ценность. Или же мы используем это слово в ином значении?

Вещи, названные выше, представляются ценными, а три приведенные примера ценностей (материальная цен­ность, сентиментальная ценность, общественная художе­ственная ценность) представляют собой человеческие реакции на объекты, которые отличны от самих объектов. Ценность, придаваемая бриллиантовому кольцу основана на видимой чистоте и размере камня, его редкости, искус­ности огранки и на его исторических и культурных ассо­циациях. Ничто из этого, по существу, не является цен­ным. Как и фотографии, подобные описанной выше, — только ключи к воспоминаниям. Сами по себе они тоже имеют мало ценности. Для одного человека фотография может породить мир воспоминаний и пережитых чувств или ассоциацию, и поэтому ценна. Для другого она — просто фотография, не имеющая никакой ценности. Акт филантропии представляется ценным только потому, что он предлагает то, что признается общественным благом. Чистой воды бриллиант ни плох, ни хорош сам по себе, говорится в Дао-де-Цзин: «Великое совершенство похоже на несовершенное, но его действие [не может быть] нарушено»*. То же самое и с фотографией. Можно доказывать, что фотографии, хранящие дорогие воспоминания, ценны, а те, которые вызывают в памяти ночные кошмары — нет. То есть они тоже не являются хорошими или плохими сами по себе.

Если рынок был бы насыщен бриллиантами, они наверняка ценились бы значительно меньше. Предметы, имеющие персональную значимость, теряют ее со временем. Тот же акт филантропии мог бы в другое время и в другой перспективе расцениваться просто как акт рекламы или даже пропа­ганды. Ниоб одной из названных вещей нельзя сказать, что она имеет цен­ность в любое время и в любом месте — их ценность относительна. Так что же в таком случае имеется в виду под термином «универсальный»?

Слово «универсум» буквально означает «один оборот», а его наиболее совершенная форма — это круг. Термин «универсум» используется для обозначения совокупности вещей, известных и неизвестных, видимых и невидимых, а равно и запредельной тайны. Он включает как сам круг, так и поверхность, на которой он начерчен. Идеальный круг, мыслимый умом, не зависит от реализации этой формы посредством движения карандаша вокруг фиксированной точки, поставленной на листе бумаги. В отличие от круга, начерченного с помощью циркуля на листе бумаги, где центр зафик­сирован и известен, центр круга в уме невыразим. Фиксированный элемент в этом случае является невидимым, метафизическим. Он известен посред­ством окружности, которая — хотя и видима — скорее изменчива, чем устойчива. Изменчивость выражается в движении по часовой стрелке или против часовой стрелки; в сжатии и растяжении.

Что все это имеет общего с универсальными ценностями? Вообще, если универсальные ценности стоят своего названия, они должны выходить за пределы человеческого и распространяться на мир природы и способ существования универсума; то есть мы можем сказать, что этот способ состоит из физического и метафизического аспектов, удерживаемых в равновесии. Например, атомные ядра и сильное взаимодействие; нейтрино и радио­активный распад, электрически заряженное вещество и электромагнитные силы; масса и гравитация, где каждая пара включает изменчивый и устой­чивый аспекты.

Устойчивое и изменчивое — темы, центральные в работах Джорджа Лакоффа и Джорджа Спенсера-Брауна, к которым я вернусь позже, а пока обратимся к тому вкладу, который внесли в свое время устойчивые и измен­чивые элементы нашего мышления, основанного на слове и числе, в разви­тие интегрированного и интегративного подходов в обучении свободным искусствам.

Эти элементы представляют собой интеграционные силы, соединяющие две части интегрированного традиционного учебного плана классических свободных искусств, который включает основанный на слове тривиум (логика, грамматика и риторика) и на числе — квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия, музыка). Три предмета тривиума зависят от отно­шений изменчивого/устойчивого, которое древние греки рассматривали как аспект логоса. Логос у Платона (в диалоге «Кратил») состоял из устой­чивого (оnота: существительное) и изменчивого (rhema: глагол), то есть законченного предложения, включающего устойчивое грамматическое подлежащее и изменчивое грамматическое сказуемое. Здесь логос рассмат­ривается в его устойчивом аспекте. Другой аспект логоса мы находим в «сперматическом — творящем — логосе»* стоиков, который мог быть использован в Евангелии от Иоанна, переведенный как «Слово»: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было вначале у Бога»*. В обоих случаях устойчивый и изменчивый элементы согласова­ны, различены, но едины, уравновешены и предстают в устойчивых и изменчивых формах.

Логические отношения состоят из простых пропозиций, в которых термины логического субъекта и логического предиката представляют устойчивый и изменчивый элементы соответственно. Грамматика включает учение о том, как слова функционируют в качестве единиц в контексте более крупных единиц, состоящих из устойчивого подлежащего и изменчивого сказуемого как частей предложения. Логика, как сказано выше, вовлекает баланс устойчивого/изменчивого далее в силлогизмы и процессы дедукции и индукции. Риторика помогает людям «прийти к соглашению», способствуя взаимопо­ниманию с использованием парадоксального акта речи, основанному на сериях возрастающей сложности паттернов различия (изменчивого) и сход­ства (устойчивого в звуках, словах, фразах, предложениях, идеях и эмоциях, что делает устойчивые результаты искусства риторики способными двигать нас в мысли, слове и деле к «договариванию».

Согласованность, или баланс между устойчивым и изменчивым можно уви­деть работающим в числах (величина и множество, одно и многое), геомет­рии (устойчивый центр и изменчивая окружность круга, например, или отношения между рациональными и иррациональными числами, из которо­го вырастают геометрические формы), изучении движений трехмерных тел (движение относительно фиксированной точки референции) и музыке, кото­рая живет не в нотах, сыгранных или записанных, но между строчками и нотами, так же как рецепт шоколадного торта никак не может содержать в себе чувственное переживание удовольствия от попробованного кусочка.

Квадрат и круг долгое время рассматривались как символы устойчивого и изменчивого с попытками найти квадратуру круга, чтобы примирить проти­воположные и вместе с тем соотнесенные принципы. Трудно себе предста­вить, чтобы принципы кругообразности и квадратуры не были бы найдены в Древнем Египте*. Их находят в китайских мифических фигурах Фукси (атрибутом которого был циркуль), и Нугуа (чей атрибут — угольник). Обе эти фигуры имеют человеческую верхнюю часть тела и змеиные хвосты, которые переплетаются. Фигуры указывают на происхождение принципов Инь и Ян в китайской культуре*. Эти же принципы устойчивого/изменчиво­го могут быть прослежены в индуизме: Пуруши (устойчивая метафизиче­ская духовная реальность) и Пракрити (изменчивая, физическая материаль­ная актуальность). А также в базовых структурах мандолы, которые общи нескольким индуистским религиям. Это не исчерпывающий список, назван­ные принципы могут быть легко прослежены в других культурах в различ­ные эпохи.

Говоря об «универсальных ценностях», мы обращаемся с «универсальным» как с прилагательным, а с «ценностями» как с существительным. В этом смысле «универсальные» можно рассматривать как изменчивое, а «ценно­сти» как устойчивое. Тем не менее, и обратное тоже имеет место быть. То, что устойчиво — это универсум как некая тотальность, а ценности — часть универсума — то, что изменчиво. Единственный способ, когда их можно рассмотреть как устойчивые, если мы возьмем их как часть субстанции уни­версума. При этом речь идет не столько о том, что воспринимается как бла­гое, сколько о том, что действительно есть и что есть реальное благо на универсальном уровне, а не только на глобальном или человеческом.

Откуда мы знаем, является ли нечто универсально благим? И можем ли сказать, что даже если мы думаем, что это благо, это действительно благо? И как можно это описать? Есть ли оптимальные условия, от которых Вселенная зависит в своем существовании? И применимы ли эти условия к нам как к части универсума? Если да, то до какой степени?

Эти вопросы часть «Великой беседы», в которую люди вовлекаются тысячелетиями, когда исследуют тему «универсальных ценностей». Хотя слова и символы, используемые для описания этой темы, менялись в зависимости от времени и места, есть, тем не менее, замечательная согласованность в используемых терминах.

Корни «Великой беседы» об универсальных ценностях мы обнаруживаем в протоиндоевропейские (ПИЕ) времена* (5000 лет назад), в которых европейская и славянская культуры берут свое общее происхождение в словах, используемых для обозначения как владычества, так и для ценности. Протоиндоевропейский корень wal («бытъ сильным») производит латин­ское valere («бытъ сильным, здоровым, богатым»), которое, в свою очередь, дает старо английское wealden (править), старофранцузское valoi (быть богатым, быть сильным) и vaillant (стойкий, дюжий, храбрый), и с XVI ве­ка — «действенный». Тот же самый корень порождает и старое церковно­-славянское «власти» («править кем-либо»). Стоит отметить в этой связи, что «править» (rule) происходит от протоиндоевропейского корня reg —«двигаться ровным строем». Это имеет связь со словами «регулярный», «регент», «правитель» (гех) и относится также к ряду Правил, которые регулируют жизнь монашеского ордена (напр. Regula Benedicti — Правила св. Бенедикта, написанные Бенедиктом из Нурсии около второй четверти VI века н.э.). В этом же контексте можно отметить, что до XVII века слово «регулярный» использовалось для обозначения «устойчивых» неизменных аспектов универсума, тогда как изменчивые и волатильные аспекты миро­вых эпох и социального порядка определялись словом «секулярный» (от лат. saeculum — век, поколение, мир).

Хотя многие современные исследования темы универсальных ценностей начинаются с древних греков, это только часть истории. Перед Аристотелем был Платон, а до него были досократики, а перед ними — древние египтяне, китайские, вавилонские и другие мыслители, которые все зависели от соот­ветствующего языка в выражении своих мыслей.

В Британском музее хранится многоугольный твердый камень. Когда-то он использовался, видимо, в качестве мельничного жернова, или как-то иначе, но оказался он в музее не поэтому. Он выставлен потому, что на нем имеются древнеегипетские надписи. В свое время его наверняка ценили за прочность и пользу, которую он приносил при помоле зерна или при строительстве, а в наши дни им дорожат как хранилищем (изменчивых) мыслей (зафиксирован­ных в камне в иероглифической форме) и в них видят ценность. Буквы пред­ставляют собой описание того, как была сотворена вселенная.

Этот камень сейчас называют Камнем Шабаки, в честь Шабаки (716 — 702/6 до н.э.), эфиопского царя, который основал 25-ю династию правителей Древнего Египта*. Иероглифическая надпись на камне сделана необычным способом. Она включает в себя зеркальное отражение букв и пустого про­странства между ними внутри четко очерченной решетки. Эти элементы так же важны для чтения текста, как сами иероглифы. Текст представлен как копия более древнего текста, написанного около 710 года до н.э.*, посколь­ку оригинальный (написанный предположительно на папирусе или на куске кожи) был «поеден червями». Хотя некоторые исследователи предполагают, что текст мог быть политической «архаизацией», сочиненной с целью легитимировать претензию на узурпацию названной династией власти над Египтом*, большинство из них признают его оригинальность. Лихтхайм, например, датирует текст тем же временем, в какое были написаны тексты Пирамид (2400 — 2300 до н.э.). Некоторые (например, Франкфорт) видят в нем связь с более древними верованиями*. Другие (например, ван ден Дункен) признают это, но настаивают также на более ранней датировке по крайней мере части текста, рассматривая его как выжимку из нескольких более ранних описаний*. Какова бы ни была правда, Камень Шабаки доносит до нас миф о сотворении, связанный с городом Мемфис в Центральном Египте, в котором умопостигаемая невыразимая метафизиче­ская реальность за пределами чувственно воспринимаемой физической дей­ствительности была описана как Птах, который познается только через его сердце и язык; аспекты Птаха, символически выраженные как Атум, пред­ставляемый в виде звука. Далее звук модифицируется и дифференцируется дальнейшими символическими аспектами, относящимися к лицу Птаха (которое мы никогда не видим): зубы и губы Птаха описаны как существо­вавшие до него как его Эннеада (девятка богов). Повторяющийся символиче­ский акт многослойной линии самосотворения.

Текст был подписан как «произведение, созданное Сыном Ра [Шабакой] для своего отца Птах-Татенена, так как он мог бы жить вечно» с тем, чтобы имя Шабаки «могло бы устоять и его памятник длиться в Доме его отца Птаха­ за-Южной-Стеной в вечности»*. Надпись, таким образом, смешивает Шабаку с Ра, богом солнца; с Птах-Татененом, аспектом невыразимого; и изображает Шабаку как проявления, манифестора регулятора универсального порядка, связывая его через миф о сотворении с истоками Вселенной.

Фундаментальными для этого текста являются некоторые вещи, от которых, как представляется, мы не можем уклониться. Из надписи на Камне Шабаки очевидно, что единство («Единое») и баланс рассматривались как имеющие ценность, что «Бытие» было подразумеваемо и что корни этих «ценностей» находились в невыразимом, или трансцендентном, в котором следовало искать ценность, если ее вообще можно было найти. Этот пример только один из длинной серии, исторически свидетельствующей в пользу общего интуитивного восприятия этих вещей в различных культурах. Это понимание того, что ценность трансцендирует действительность, (изменчивую) физическую действительность меняющегося мира, в котором мы живем, интуитивно постигаемую как часть непреходящей единой и универсальной (устойчивой) метафизической реальности, от которой зависит наша (изменчивая) физическая действительность.

С эпохи раннего христианства Бытие и Единое стали известны как «транс­ценденталии», трансцендирующие 10 категорий сущего Аристотеля. Эти категории разделены на две части: субстанция («устойчивая» сущность чего-либо), и девять «изменчивых» вещей, которые мы можем предициро­вать, описывать или атрибутировать любой субстанции, о которой говорим или думаем. А именно: качество (то, что невозможно отнять); количество (что можно посчитать или измерить); отношение (с чем это связано); время (когда) — положение вещи относительно последовательности событий; пространство (где) — положение вещи относительно ближайшего окруже­ния; состояние (ситуация) — положение частей предмета относительно друг друга; обладание — постоянное наличие чего-то внешнего; действие (активность) — воздействие на нечто другое; претерпевание (пассивность или страсть) — что некто чувствует или что с ним происходит.

При этом в трактате «Об истолковании» Аристотель проводит различие между вещами, которые подпадают под 10 О категорий сущего, и теми, кото­рые не подпадают (такими, например, как «и» или «если»).

Впрочем, мысль Аристотеля была в высокой степени практична. Трактат о Конституции Афин приписывается если не ему лично, то его школе. В нем утверждается, что деревянные таблички, на которых были записаны якобы слишком суровые законы Драконта (откуда прилагательное «драконов­ские»), пересмотренные архонтом и поэтом Солоном с помощью шамани­ческого провидца Эпименида Критского, были выставлены в центре Афин. Тогда как античные источники приписывают им различное местонахожде­ние, включая монархическую Стою. Американский историк Джеймс Сикингер, например, доказывает, что они находились в круглом здании Пританей (также известном как Толос) на Агоре, куда были перемещены со своего прежнего местоположения в наивысшей точке города в Акрополе*. Толос был местонахождением храма Гестии, богини домашнего очага и государства и одной из старейших богинь греческого пантеона, дочери Кроноса (Времени) и Реи (Земля/Космос)*. Деревянные таблички (устойчивое) были помещены в (изменчивое) вращающееся устройство. Хотя, вероятно, это было сделано для удобства доступа, символическая связь между фиксированной центральной спицей (символизирующей право), вокруг которой вращались деревянные таблички (изменчивое, волатиль­ное) с написанными на них законами, регулировавшими городскую жизнь, в этом случае неизбежна, признается она или нет. Более того, эти законы были установлены в период, когда по традиции их принимали посредством обряда метафизической передачи — причащения к невыразимому посред­ством медитации либо в процессе естественной инкубации**.

Как Рим, так и Афины были основаны на земле, почитавшейся священ­ной. Для Афин это был Священный Оргас. Для Рима — помериум (pomerium, от post — за, и mcerium — стена); римская городская черта была выложена в виде круга, который выделял область внутри границы как гражданскую и не подчинявшуюся военным законам, имевшим силу только за пределами круга. Поддержание этого различения стало вопро­сом жизни и смерти в V веке до Н.Э., когда Мегары вторглись в священное пространство афинян.

В имперском Риме, о котором император Август сказал: «[я] застал его кир­пичным, а оставил мраморным», взаимная игра принципов устойчивого и изменчивого и признание невыразимой тайны, из которой они возникают, могут быть четко прослежены. В своей книге о Витрувии И. МакЮэн пишет: «Человечество начинается, когда люди собираются в одном месте... Риме, Урбсе, который риторически был идентичен орбису. "Ro mапае spatium est Urbis et orbis idem", — писал Овидий, звонко воспроизводя аллитерацию общего места, которое было употребительно со времен позд­ней республики. "Мир и город Рим занимают одно и то же пространство". Марций Варрон в "De Lingua Latina", вечно стремящийся найти свидетель­ство в самих формах слов, выводит «урбс» из «орбис» (круг), потому что, как он говорит, черта города была изначально пропахана в виде круга»*.

Цель Витрувия в трактате «Об Архитектуре» — «единственной крупной работе об архитектуре, дошедшей до нас со времен классической антично­сти, и первым осознанно всеобъемлющим описанием предмета», как полага­ет МакЮэн, была представить Августу полное воплощение искусства архи­тектуры в собрании из 10 книг, соразмерном пропорциям человеческого тела, чтобы направлять осуществление социального порядка в растущей Римской империи, ее политического тела с императором в качестве его головы. Титул «Август», присужденный Октавиану в 27 году до н.э., родствен «гаданию» (augury), практика которого обеспечивала как осязаемую, так и символиче­скую связь с невыразимым в данном контексте. Его полный титул — Imperator Cesar Divi Filius Augustus. Скорее человек Витрувия, чем мораль­ный человек, увековеченный в графической иллюстрации Леонардо, он, по словам МакЮэна, был «произведен не геометрией», но «источником геомет­рии»*. Разделение сфер Бога и Кесаря было христианским нововведением*. Псевдо-Дионисий, однако, называет в конце V — начале УI века н.э., опира­ясь на откровение «оракулов», но черпая вдохновение у философов, таких как Аристотель и Платон*, среди прочих имен Безымянного Бытия такие, как Одно, Истина, Благо, Красота.

Внутри исламской традиции суфизма взгляд на трансценденталии очень похож на дохристианские верования в том, что его последователи не видят различия между Богом и Бытием. Однако Псевдо-Дионисий уравнивает вышеупомянутые трансценденталии как качества Бога скорее, чем аспекты Божьей сущности, которая для него выше трансценденталий*.

Бытие это я, тогда как существо есть отличное от меня, потому что суще­ства есть посредством меня, а я есть сам собой, пишет современный исла­ мовед Самер Акках*.

Скептик мог бы сказать, что если бы не так называемый век Просвещения, то мы все еще жили бы в эпоху суеверий, алхимии, веры в волшебство, и наш жизненный уровень оставлял бы желать намного лучшего; здесь нет, однако, выбора «или/или». Признание трансценденталий базисом рационального исследования побуждает рациональный поиск поддерживать состояние равновесия и движения, устойчивого и изменчивого, в определенный момент, предоставляя нам в дихотомическом мире, в котором мы живем, некую архимедову «устойчивую точку», на которую нужно встать в попытке осознать трансценденталии здесь и сейчас. Есть много способов для этого, и это достаточно легко, так как отзвуки трансцендентального, как того что лежит за пределами устойчи­вого и изменчивого, могут быть найдены повсюду включая мысль и язык.

Устойчивое и изменчи­вое ключевые термины, к которым я возвращаюсь. В начале статьи я не слу­чайно упомянул двух философов ХХ века Джорджа Лакоффа и Джорджа Спенсера-Брауна. В своих работах Лакофф показал, что во многих языках люди опираются на два типа базовых метафор. Первый тип он называет метафорами сдерживания (например, «влюбиться по уши»). А второй — метафорами континуума («проект продвигается»). Согласно Лакоффу, мы жестко привязаны к устойчивому и изменчивому в нашем дискурсивном мышлении*.

Сходные принципы лежат и в основе оригинального спенсер-браунов­ского исчисления индикаций, изложенного в его книге «Законы формы» (1969) и опирающегося на две идеи, рассматриваемые как данность: «идея различия и идея указания»*. Из них он выводит две аксиомы или закона: аксиома №1 — закон называния; аксиома № 2 — закон пересече­ния. При этом сопряжение идей с аксиомами у него тесно взаимосвязано на уровне устойчивых и изменчивых состояний, что как раз и позволяет построить исчисление, которое, как он доказал, лежит в основе, как математики, так и логики. Это обманчиво простое на первый взгляд сопряже­ние приводит его к выводу, что «Вселенная начинает существовать, когда космос раскалывается или распадается на части. Кожа живого организма отсекает внешнее от внутреннего. И то же самое делает окружность круга на плоскости. Прослеживая способ, которым мы представляем такой раз­рыв, мы можем тем самым реконструировать с точностью и всеохват­ностью то, что выглядит почти сверхъестественным: базовые формы, лежащие в основе лингвистических, математических, физических и биологических наук, и можем стать способными увидеть, как знакомые зако­ны нашего собственного опыта неуклонно следуют из изначального акта разрыва»*.

Работа Спенсера-Брауна повлияла на развитие кибернетики — слово, при­думанное в 1948 году американским математиком Норбертом Винером для обозначения науки о коммуникациях и системах автоматического контроля как в механизмах, так и в живых существах. Он сознательно опирался на греческое слово kybernetes (рулевой, кормчий); метафорические «путеводи­тель» или «правитель», возможно, основаны на более раннем французском употреблении слова cybernetique в значении «искусство управления» около 1830-х годов.

В «Законах формы» есть спиритуальный элемент, отсылающий к греческо­му понятию religio, которое в неоплатонической философии ведет к heno­sis (союз с Бытием)*Августином, а также встречается в работах суфиев-мистиков. Один такой мистик, Ибн Альван (ум. 1276), выражает его следующим образом: «Нет ничего за пределами того, что соз­дал Бог, кроме самого Бога, и нет ничего до того, что создал Бог, кроме Бога, и нет ничего внутри того, что Бог сотворил, кроме Бога. Поэтому будь с Богом за пределами всего, что Он сотворил, и будь с Богом до того, что Он сотворил, и будь с Богом внутри всего, что Он сотворил. Ты будешь сокро­венно с Богом в разнообразии Его творения, и все, что инаково, станет хоро­шо знакомым тебе»*.

Из этой точки трансценденции уместно вернуться к миру существования и к аристотелевским категориям. В качестве примера приближения к транс­ценденталиям в языке и мышлении я хотел бы обратить внимание на то, что на уровне наших переживаний мы любим, смеемся и плачем. Мы не можем контролировать эти состояния. Мы смеемся, когда дела и события идут не так, как положено; плачем, когда сталкиваемся с непреодолимыми препят­ствиями, и для меня нет более ясного доказательства того, что заставляет нас стремиться к истине, как некий встроенный в нас «предохранительный клапан», срабатывающий, когда окружающий мир не таков, каким он мог бы или должен был бы быть.

Не так давно я обратил внимание на комментарии Марсилио Фичино к кор­пусу платоновских сочинений, в частности к «Менону», где он пишет, что первая способность души — это ум, чьи действия — вечное созерцание истины. Вторая способность — рассудок, его действие —расследование истины. Третья способность — воображение. Эти три способности души Фичино называет познавательными и добавляет к ним еще три, которые называет вожделеющими: волю, силу гнева и силу страсти. Действие воли — желать то, что представляют ум и рассудок. Действие гнева — следование тому, что предлагают ум и рассудок. Действие страсти — принятие того, что воображение и чувства помещают перед нею.

Далее, есть две способности, подчиненные этим шести: способность дви­гаться и способность питаться; но с точки зрения добродетели эти способности имеют очень мало общего с высшими способностями. На мой взгляд, познавательные способности могут быть все соотнесены с временем: воля, ассоциированная с истиной, отсылает к настоящему. Мы можем знать толь­ко то, что истинно в настоящий момент; рассуждаем о вещах, которые мы знаем или наблюдали в ходе прошлого опыта; воображаем то, что будет или может произойти в будущем. Прошлое, настоящее, будущее. Эти различе­ния применимы также к трем разновидностям риторики: эпидейктической (апелляция к активным человеческим чувствам — риторика похвалы и упрека), судебной (риторика юридических прений) и совещательной (рито­рика убеждения), привилегирующих прошлое, настоящее и будущее соот­ветственно. Мы хвалим или осуждаем прошлые достижения; ищем истину здесь и сейчас в судебных заседаниях, опираясь на наши сегодняшние взгляды на прошедшие события; цель совещательной риторики — принци­пиально убедить других следовать или воздержаться от намечаемого курса действий.

Вожделеющие способности (которые могут быть интерпретированы иначе, чем у Фичино, — я не буду на этом останавливаться) отсылают нас к про­странству. Воля относится к человеку в конкретном месте, «здесь и сейчас». Гнев — к желанию на что-то повлиять или исправить, пробиться сквозь несправедливость (мнимую или реальную), чтобы прийти к воображаемому лучшему состоянию. Как таковой гнев направлен на то, что выведено из равновесия снаружи, а внутри ощущается как более уравновешенное. Страсть соотносится с противоположным движением в пространстве — желанию уравновесить то, что находится вне равновесия внутри с тем, что представляется более устойчивым во внешнем мире.

Таким образом, движения в пространстве и времени, лежащие, согласно Фичино, в основании описанных им познавательных и вожделеющих спо­собностей, определяются исходя из пространственно-временных обстоя­тельств, порождающих в результате комбинированные пространственно-временные способности движения внутрь и наружу, которые он описывает как движение и питание, но при этом отличает их от высших способностей, соотносимых с любовью как проявлением некоего единства, удерживающе­го его несоизмеримые части в гармонии.

Откуда приходит это осознание баланса, если не из встроенного в нас знания о трансцендентном бытии, единстве, истине, благе и гармонии (красоте)?

Трудно спорить с тем, что только трансценденталии могут предоставить подходящее определение «универсальным ценностям». Едва ли также кто-то может доказать, что эти ценности не то, на чем основываются должным образом функционирующие гражданские институты и гражданское общество. Три принципа — свобода, равенство и справедливость, согласно которым мы действуем, утверждает американский философ и педагог Мортимер Адлер в своей книге «Шесть великих идей», основаны на трех трансцендентальных идеях, с помощью которых мы судим: истина, благо, красота.

Перевод с английского языка Родиона Гаршина

Виктор Вазарели. Меандры. 1959Виктор Вазарели. Леир. 1962