Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Тема номера

Война и мир

Европа и Россия

Точка зрения

История учит

Гражданское общество

Дискуссия

Горизонты понимания

Наш анонс

Наш анонс

№ 70 (1-2) 2016

Конфликт мировоззрений: попытка иррационального объяснения

Иван Ниненко, член команды-катализатора проекта «Глобальное будущее образования»

В современной американской гуманитар­ной науке предпринимаются самые разные попытки объяснить сложив­шийся мировоззренческий конфликт между сторонниками Демократической и Республиканской партий. Многие экс­перты считают, что в настоящий момент разрыв между сторонниками этих партий достиг пугающей величины, что люди, представляющие различные политические лагеря, уже просто не способны понять друг друга. Среди череды публикаций на эту тему отдельного вни­мания заслуживают работы, выходящие за рамки клас­сической политической теории, в которых авторы интегрируют в свой анализ последние достижения смежных наук, например когнитивной лингвистики и эволюционной психологии. Эти науки, располагая инструментарием для описания и анализа причин иррациональных действий, которые не всегда можно объя­снить логически, позволяют тем самым уйти от традиционного политического анализа и по-новому взглянуть на моральные установки, которые лежат в основе кон­фликта между сторонниками условно «прогрессивной» и «консервативной» политики. В ряде случаев эти моральные установки отражают характеристики, встре­чающиеся не только в американской культуре. В статье предпринята попытка использовать эту модель для ана­лиза политических процессов.

Почти все социальные науки сегодня находятся во вла­сти представлений о рациональном индивиде эпохи Просвещения. Американский когнитивный лингвист Джордж Лакофф суммирует эти представления следующим образом: мы исходим из того, что человече­ский разум можно понять, поскольку он оперирует однозначными понятиями, руководствуется законами логики, универсален для всего человечества, существует отдельно от тела и не находится во власти наших эмоций*. Однако все современные исследования сознания пока­зывают, что человеческий разум не очень похож на ту идеальную маши­ну, которой он виделся ученым прошлого. Некоторые исследования дают основания утверждать, что до 98% наших мыслей проходят вне поля осо­знанности и их можно считать мыслительными рефлексами*. Не все ученые согласны с такой оценкой, но тот факт, что значимая часть мыс­лительных процессов находится вне осознанного контроля, уже редко подвергается сомнению. Известная шутка «Не думай о белой обезьяне» иллюстрирует один из таких рефлексов. Понимание ограниченности нашей рациональности, нашей возможности осознанно управлять свои­ми мыслями, заставляет по-новому взглянуть на многие вопросы, зада­ваемые о «рациональном выборе» и свободной воле.

Разные науки дают свое объяснение тому, как работают «мыслительные рефлексы», благодаря которым формируется значимая часть наших сужде­ний о мире. Дальше пойдет речь о базовых концепциях, предлагаемых ког­нитивной лингвистикой, хотя, как было сказано, модели, предлагаемые эво­люционной психологией, тоже представляют значительный интерес для анализа.

Среди широкого спектра разных научных подходов мы можем выбрать те, которые позволят нам лучше понять исследуемый вопрос. С одной оговор­кой: не следует забывать, что любой ученый также рискует оказаться в ловушке confirmation bias (собственной правоты), которая является одним из примеров «мыслительных рефлексов».

Согласно ряду исследований, наш разум склонен выбирать из прочитанного лишь то, что подтверждает уже принятую точку зрения, и отбрасывать факты, которые противоречат нашей позиции. Один из ранних эксперимен­тов, указавших на наличие бессознательного фильтра, пропускающего толь­ко подходящую информацию, был проведен в 1970-е годы в Стэнфорде*. Его участникам предлагали прочитать и оценить достоверность исследова­ний о последствиях смертной казни в США. Отношение к прочитанному оказалось у респондентов в значимой степени предопределено позицией по этому вопросу, занимаемой еще до знакомства с исследованиями. Данные, которые позволяли сделать выводы, противоречащие их убеждениям, каза­лись им не точными, не убедительными. Тогда как данные, подтверждаю­щие их точку зрения, воспринималась всегда как убедительные. Это лишь один из тех «мыслительных рефлексов», которые необходимо принимать во внимание, если мы хотим лучше понять иррациональные причины полити­ческих предпочтений.

Когнитивная лингвистика фокусирует свое внимание на базовых метафо­рах, narrative and frames, которыми оперирует разум. При этом считается, что эти метафоры не только красивые художественные концепты, которые человек может разглядеть в любом объекте искусства, начиная от народных сказок и заканчивая квадратом Малевича. Когнитивные лингвисты убеждены, что они существуют в мозгу на физическом уровне, а их появление обусловлено нейронами, которые связаны с теми или иными мыслями, понятиями или ощущениями, образующими в ходе жизнедеятельности человека устойчивые связки. Эти связки обладают особенностью сигна­лы, которые они передают, перемещаются между нейронами, образуя своего рода «колеи», по которым они «привыкли» проходить. В итоге мы получаем наборы из нейронов, которые «привыкли» работать вместе и если какое-то явление активизирует два нейрона третий активизируется автоматиче­ски. Базовые метафоры в сказках выражаются, как правило, базовыми архе­типами героя, злодея и жертвы. Например, если мы читаем «Герой ... зло­дея», то самыми очевидными словами, которые хочется вставить в эту фразу будут «победил» или «убил», не столь очевидным будет слово «простил», а слово «полюбил» возможно только в рамках современного постмодерна, когда авторы намеренно ищут способы шокировать читателя, предложив сюжетные ходы, противоречащие сложившимся нормам, закрепленным на уровне базовых метафор.

Метафоры не только определяют слова, которые приходят нам на ум. Базовые метафоры, наслаиваясь друг на друга, образуют сложные метафо­ры, жизненные narrative, которые определяют нашу картину мира*. А ваш narrative и ваши метафоры, в свою очередь, определяют соnсерtиаl frame (концептуальную матрицу), через которую вы воспринимаете реальность. Эти frames определяют поведение человека и позволяют интерпретировать его действия сообразно сложившейся ситуации. Например, фраза «посчи­тайте нас», произнесенная в ресторане, может восприниматься как «прине­сите счет», а смысл этой же фразы на игровой площадке будет ближе к ее прямому смыслу означающему просьбу посчитать количество игроков в команде.

Еще один эксперимент, проведенный в Стэнфорде*, хорошая иллюстра­ция силы метафор и матриц, которыми мы определяем (характеризуем) окружающую реальность. На этот раз участники эксперимента играли в классическую дилемму заключенного, где им предстояло выбрать одну из двух стратегий: «сотрудничать» со своим партнером или «предать» его. Участники были разделены на две группы, но одним она была представлена как «Игра в сообщество» (Community game), а другим как «Игра в Уолл-стрит» (Wall Street Game) улица, на которой расположены крупнейшие финансовые институты в США. Разница в названии единственное, что отличало участников игры. В результате в «Игре в сообщество» стратегию сотрудничества выбрали более 70% участников, тогда как среди играющих в «Уолл-стрит» подавляющее большинство игроков решило «предать» свое­го партнера, лишь 33% участников выбрали «сотрудничество».

Обозначив потенциал метафор и концептов для определения нашего пове­дения, перейдем теперь к морали и ее влиянию на политические предпочте­ния индивида. Согласно Джорджу Лакоффу, мораль достаточно сложный narrative, имеющий драматическую и эмоциональную составляющие, каж­дая из которых закреплена в мозгу на физическом уровне. Это можно представить в виде сцены, роли участников которой формируют драматическую структуру, а эмоциональная структура связывает ее с положительными и негативными эмоциями. Один из ведущих нейробиологов современности, португалец Антонио Дамасио, в своих работах называет эту связь «сомати­ческие маркеры»*. Что же касается Лакоффа, то с его точки зрения мораль закладывается через позитивный опыт индивида, когда события, совпадаю­щие с положительными эмоциями, формируют устойчивую метафору. При этом эмоциональная структура не обязана иметь причинно-следственную связь с драматической, при достаточном количестве совпадений обе струк­туры связаны на физическом уровне.

Например, мы чувствуем себя лучше, когда действуем в освещенном про­странстве, и хуже в темноте. Свет и темнота образуют драматическую струк­туру. Однако эти слова относятся не только к физическому освещению.

Понятия «свет» и «белый цвет» имеют отношение и к моральному качеству: «силы света», «принц на белом коне». В то время как понятия «темнота» и «черный цвет» оказываются на противоположном конце морального спек­тра и обозначают зло. Или, точнее, определяют концепцию чистоты и раз­ложения в моральном лексиконе: «разложился морально», «гнилой человек», «поступок от чистого сердца» и т.п.

Очевидно, что некоторые моральные конструкции будут отличаться в раз­ных языках под влиянием разных культур, однако частично они пересекают­ся. В настоящий момент среди лингвистов идет активное обсуждение воз­можностей выделения универсальных концептов в когнитивной системе человека и о пределах таких универсалий*.

Из общего набора моральных норм Лакофф предлагает выделить две кон­струкции, которые построены на объединении различных моральных мета­фор в системы и формируют «прогрессивную» и «консервативную» поли­тические повестки. Обе они строятся на семейных метафорах, и их можно отнести к базовым.

Впервые человек встречается с проявлением власти в рамках семьи, когда родители тем или иным образом устанавливают для него или нее правила поведения. Это определяет смысловую связку семья институт власти. Далее, в ходе взросления, на эту базовую метафору накладываются новые слои информации. В частности, на определенном этапе метафора семьи переносится на государство.

Это может происходить под влиянием родителей, школы, масс-медиа или других трансляторов культуры. Избежать этого практически невозможно, метафора «государство» = «семья» прямым образом закреплена во многих языках мира: Fatherland (англ.), Vaterland (нем.), Vaderland (гол.), Fedreland (норв.), Ojczyzna (пол.), Татковина (макед.) и др. Конфуций в своих тракта­тах проводит прямую ассоциацию: «государство та же семья, только боль­шая»* и использует специальный иероглиф «гоцзя» (государство-семья)*. В русском языке эта связь ясно просматривается в словах «отечество» или «родина-мать». При этом стоит обратить внимание, что в большинстве язы­ков преобладает термин, опирающийся на мужской образ.

При наличии связки «страна» = «семья» значимую роль начинает играть вопрос: как мы воспринимаем семью, какие характеристики приписываем этой базовой метафоре, какие роли заключены в матрице, которую она ини­циирует. Джордж Лакофф выделяет две разные модели, по которым может функционировать семья: «Строгий отец» (Strict Father) и «Заботливые роди­тели» (Nurturing Parents).

Модель «Строгий отец» строится на следующих идеях. В мире много зла, от которого ребенка необходимо защищать. Более того, зло есть и внутри само­го ребенка. Чтобы уберечься от беды и встать на правильный путь ребенок должен во всем слушаться отца, мать априори не может справиться с этой ролью. Дисциплина необходима, чтобы научиться контролировать себя и стать самостоятельным человеком, который со временем сможет стать Строгим отцом в своей семье. В такой семье авторитет отца не подлежит сомнению и никто не вправе оспаривать его роль. Мораль базируется на метафорах лояльности, подчинения авторитету и следования указаниям отца. Стоит отметить, что в этом описании Лакофф полностью нивелирует роль матери. Тогда как в его модели «Заботливые родители» одинаково важ­ную роль в воспитании ребёнка играют и отец, и мать. При этом родители устанавливают не жесткие правила, а разумные рамки, которые они не навя­зывают, а предлагают ребенку. Основной целью его воспитания видится раз­витие способности к самоопределению и чувства личной ответственности за свои поступки. Дисциплина у «Заботливых родителей» заменяется эмпа­тией и взаимным уважением. Эта модель не имеет четких гендерных ролей, и каждый родитель выступает в роли доброго воспитателя. Мораль сводится к заботе.

Лакофф не скрывает своего негативного отношения к модели «Строгий отец» и излишне драматизирует ограничения, которым подвергается ребе­нок. И при этом игнорирует проблемы, которые существуют в модели «Заботливые родители». Его позиция далека от объективной и в то же время довольно характерна для американского академического сообщества, в котором наблюдается очевидное преобладание сторонников Демократи­ческой партии.

Как уже сказано, на уровне метафор существует очевидная связь между государством и семьёй. И эти модели имеют прямое отношение к тому, как мы воспринимаем политическую реальность. Но это вовсе не значит, что политические взгляды человека определяются типом семьи, в которой он вырос, это было бы большим упрощением. Это две концептуальные модели. Однако жизненный опыт и фон текущих событий влияют на то, какая модель может оказаться предпочтительней, и тогда вся информация будет восприниматься через призму предпочтительности или соответствующего выбора и накладываться на соответствующие метафоры.

То есть человек будет оценивать действия государства в соответствии с ожи­даниями, порождаемыми моделью. Если мы считаем, что государство это «Строгий отец», значит, власть заслуживает уважения и ожидает лояльно­сти от своих граждан. В рамках же модели «Заботливые родители» от госу­дарства ожидается поддержка в виде бесплатного образования, общедоступ­ной медицины, заботы о слабых членах «семьи» инвалидах, безработных и бездомных.

Очевидно, что если человек ощущает повышенную угрозу, у него активизи­руется модель «Строгий отец». Это можно было наблюдать в США после террористических атак 11 сентября 2001 года.

Образ власти как «Строгого отца», отсутствовавший в 90-е годы, начал постепенно укрепляться и в России с приходом к власти Владимира Путина. К третьему президентскому сроку он стал доминирующим в российском общественном сознании. «Путинское большинство» полностью построено на базе метафоры власти «Строгого отца», способного защитить «неразум­ных детей» от грозящей опасности. Из множества российских примеров, непосредственно указывающих на фундаментальность этой метафоры, выделяются федеральные законы «О защите детей от пропаганды нетради­ционных сексуальных отношений» и «О защите детей от вредной информа­ции в сети Интернет».

Подтверждает это и процесс составления учебного расписания в школах и университетах. В западной модели образования ученик, студент имеют достаточно большую свободу выбора и, по сути, сами определяют большин­ство предметов, которые будут изучать в старших классах или в высшем учебном заведении. В России идея предоставить студентам, не говоря уже о старшеклассниках, свободу выбора кажется достаточно абсурдной. Да, чаще всего у них есть возможность выбора среди нескольких курсов, но большая часть учебного плана составляется «взрослыми», и именно они определяют, какие это курсы и какой набор знаний будет лучшим.

Книга «Политический разум» Лакоффа была написана во время второго президентского срока Буша, когда Демократическая партия терпела пораже­ние за поражением. Книга содержит призыв к сторонникам партии осознать опасность сложившейся ситуации, учитывая, что американское обществен­ное мнение оказалось во власти метафоры «Строгий отец». По его мнению, ключевая ошибка демократов заключалась в том, что они продолжают жить «в старую эпоху» Просвещения (Old Enlightement) и оперировать сухими цифрами, фактами и аргументами. Да, если мы имеем дело с рациональным индивидом, то задачей политика, безусловно, является донесение до избирателя просто фактов и логических аргументов. Однако человек не воспри­нимает их в отрыве от контекста, который во многом зависит от модели. Во время правления Буша-младшего демократы пытались указывать на эконо­мические последствия его решений, но цифры сами по себе не являются убедительными аргументами для людей, которые видят во власти «Строгого отца». Основной совет, который Джордж Лакофф дает сторонникам «про­грессивных» взглядов признать важность эмоций и эмпатии, которая заложена в людях, и переформатировать общественную повестку, вернув ее в русло «Заботливых родителей».

Сложно сказать, какую роль идеи Лакоффа сыграли в планировании изби­рательной кампании Барака Обамы, но его предвыборная риторика явно апеллировала к эмоциям. Отсутствие у Обамы достаточного управленче­ского опыта поначалу казалось весомым аргументом против его избрания, но ему удалось активизировать несколько героических метафор, и он полу­чил небывалую поддержку избирателей. В том числе и потому, что его семья представляет собой идеальную иллюстрацию метафоры «Заботливые родители», когда воспитание строится на доверии и взаимном уважении.

Йозеф Бойс. Сани. 1969