Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Форум

Точка зрения

Дискуссия

Семинар

История идей

Гражданское общество

Исторический опыт

Nota bene

№ 71 (3-4) 2016

Шарль-Луи де Монтескье и его время

Андрей Захаров, политолог, доцент факультета истории, политологии и права РГГУ

Наверное, каждый хотя бы чуточку интересующийся политической мыслью человек знает о том, что Шарль-Луи де Монтескье, родившийся в 1689-м и скончавшийся в 1755 году, завершил начатое Никколо Макиавелли, Томасом Гоббсом и Джоном Локком строительство либеральной философии, дополнив ее концепцией разделения властей. Это было сделано в работе «О духе законов», о которой, среди прочего, речь пойдет ниже. Гораздо менее известен тот факт, что Монтескье очень ценил вино и лично выращивал виноградную лозу. Вот, например, панегирик вину, вошедший в «Персидские письма»: «Тело беспрестанно тиранит соединенную с ним душу. Если кровообращение замедлено, если жизненные соки не вполне чисты, если они находятся не в достаточном количестве, мы впадаем в уныние и печаль. Когда же мы прибегаем к напиткам, которые могут изменить такое состояние нашего тела, душа  наша вновь обретает восприимчивость к бодрящим впечатлениям и испытывает тайное удовольствие, ощущая, что механизм, так сказать, вновь возвращается к движению и жизни» (Письмо XXXIII)*. Столь трогательное обстоятельство, незамедлительно располагающее интеллигентного читателя к этому выдающемуся французу, заставляет нас поинтересоваться его биографией, ибо, как и у всех мыслителей Просвещения, у Монтескье личность теснейшим образом связана с творчеством. Именно в таком разрезе — «книги, вплетенные в ткань жизни» — я и собираюсь о нем рассказывать.

Монтескье повезло не только в том, что он родился аристократом; семейство его, имевшее протестантские корни, с XV столетия проживало в благословенном регионе Бордо, что и сделало политического философа прирожденным виноделом. (Надо сказать, что уже в одном из первых своих памфлетов будущий автор трактата «О духе законов» сурово критиковал намерения французской короны слишком жестко регулировать развитие винодельческой отрасли.) Его отец, Жак де Секонда, будучи младшим сыном в семье, не унаследовал родовых земель, но зато мать, Франсуаза де Пенель, принесла мужу в приданое целый замок. Шарль-Луи де Секонда был вторым из шестерых рожденных ею детей. Получив прекрасное юридическое образование на родине и в Париже, он в 1708 году стал адвокатом, а в 1714 году советником парламента Бордо. Парламентами во Франции XVIII века называли отнюдь не легислатуры, как можно подумать, а высшие региональные судебные инстанции. Спустя два года, в 1716-м, он унаследовал от своего бездетного дяди барона де Монтескье вместе с титулом и именем должность президента этой высшей судебной инстанции региона. Надо сказать, что прежде тот же пост занимали оба деда Шарля-Луи; во Франции того времени должности вообще считались чем-то вроде семейной собственности, переходящей по наследству. Возраст не позволял Монтескье вступить в новую должность сразу, он был слишком молод, но деньги, как известно, великая вещь: для него сделали исключение.

В материальном отношении жизнь Монтескье, и без того относительно благополучная, вскоре еще более упрочилась: после кончины отца он сделался обладателем собственной недвижимости. В 1713 году будущий просветитель женился на девушке из протестантской семьи, Джейн де Лартиг, о которой мы не знаем почти ничего — за исключением того факта, что она родила Монтескье троих детей. «Есть все основания полагать, — иронично замечает в этой связи Джуди Шкляр, биограф мыслителя, — что Монтескье не был образцом супружеской верности»*. Кстати, касаясь этой темы, один из героев «Персидских писем» рассуждает о французских нравах: «Здесь муж, любящий жену, — это человек, у которого не хватает достоинств, чтобы увлечь другую, человек, который злоупотребляет своим законным правом, чтобы восполнить недостающие ему качества, пользуется своими преимуществами в ущерб всему обществу, присваивает себе то, что ему было дано только на известных условиях, и тем самым стремится нарушить молчаливое соглашение, на котором зиждется счастье обоих полов» (Письмо LV)*. Некоторые особенности личной жизни Монтескье указывают на то, что он придерживался именно такой точки зрения — будучи воспитанником своего века и сыном собственной страны.

Как бы то ни было, поиски счастья не мешали ему заниматься литературным творчеством, а о близких он неизменно заботился: наследственный замок был не только увлечением, в благоустройство которого вкладывалось много сил: прилегающие к нему виноградники оставались основным источником дохода семейства. А вот судебная деятельность, напротив, не приносила философу удовлетворения, парламент был унылым иерархическим учреждением, причем посты в нем, за исключением поста самого президента, продавались и сдавались в аренду. Цена зависела от престижности должности, то есть от того, как скоро она покрывала издержки, затраченные на покупку, и начинала приносить доход. Соответственно и люди там работали особенные, в основном отъявленные карьеристы. ПозжеМонтескье напишет: «Что мне всегда давало повод плохо думать о себе, так это то, что в стране очень мало профессий, к которым я бы действительно был годен. …У глупцов я видел тот самый талант, который меня избегал»*. Впрочем, в его упражнениях с правосудием было все же и кое-что полезное. Так, на протяжении одиннадцати лет своего президентства Монтескье курировал рассмотрение уголовных дел, лично присутствуя при пытках, остававшихся тогда неотъемлемой частью уголовного производства. Мы не знаем, как он воспринимал эти методы дознания, но позже, начав выступать за реформу французского правосудия, предполагавшую отмену мучительных и жестоких наказаний, Монтескье рассуждал как специалист*. Тем не менее, несмотря на регулярные посещения мест лишения свободы, президент парламента считал свою работу скучной. 

Итак, «парламентские акты и протоколы были скудной пищей для беспокойной любознательности»*. Борясь с этой скукой, Монтескье начал сочетать службу с любительскими занятиями наукой. Возможности для этого ему предоставила Академия Бордо, членом которой он стал в 1716 году. Надо иметь в виду, что французские провинциальные академии не являлись научными учреждениями в нашем смысле слова; это были клубы, где собирались представители высших сословий, любительски и в свободное время занимающиеся научными изысканиями. Если в стенах этих учреждений и происходило приращение научного знания, то оно было мизерным. Вольтер как-то с издевкой заметил, что провинциальные академии во Франции похожи на юных девушек, которые всеми силами стараются привлечь к себе внимание — и никак в силу своей неопытности не могут добиться этого*. Но академии производили нечто другое, не менее важное: они стали площадками, на которых в первой половине XVIII столетия шел поиск естественных, умопостигаемых, научных законов мироустройства. Не божественное вмешательство, но натуральные причины вещей и событий — вот что волновало провинциальных ученых-любителей. Кроме того, эти учреждения стихийно генерировали демократизм, которого так не хватало в королевской Франции: например, когда на рассмотрение академии поступал очередной научный доклад, социальное происхождение или общественное положение его автора не принимались во внимание: главным считалась основательность самого научного труда. Именно это обстоятельство, кстати, позволяло «людям с улицы», подобно Жан-Жаку Руссо, завоевывать академические награды и премии.

Разумеется, провинциальные академики, как один, были энциклопедистами: поверхностный характер их познаний позволял им заниматься всем и сразу. Монтескье, например, подготовил для Академии Бордо массу докладов и речей по самым разным разделам естественных наук. Среди них такие работы, как «О причинах эха», «О назначении почечных желез», «О морских приливах и отливах». Он купил микроскоп и изучал таинственную жизнь микроорганизмов; почти ничего не понимая в микробиологии, он старательно записывал все увиденное. «Все меня интересует, все приводит в изумление: я как ребенок, чье еще нежное восприятие поражают даже самые незначительные предметы», — говорит прототип самого Монтескье в «Персидских письмах» (Письмо XLVIII)*. Это выглядит наивно и трогательно, но тем не менее в подобных упражнениях тысячи образованных людей по всей Франции воспитывали в себе одно и то же убеждение: наука — это лучшее лекарство для общественных нравов. Она не только избавляет нас от фантазмов и предрассудков: она делает нас более счастливыми, поскольку, совершенствуя свой разум, мы чувствуем необычайное удовлетворение собой.

Рациональное сознание помогает преодолевать невежество, которое зачастую просто опасно. Ведь никому не хочется, говорил Монтескье в одном из своих трактатов, повторить участь несчастных индейцев, не сумевших противопоставить доморощенную технологию убийственному натиску испанских конкистадоров! Кстати, именно увлечение естественными науками, в которых Монтескье мало что понимал, позволило ему позже развить мысль о колоссальном влиянии климата на жизнь человеческих сообществ; к этой идее его вело основательное штудирование медицинских текстов*. Монтескье на протяжении всей жизни вообще очень много читал — помимо трудов ученых-естественников его увлекали история, особенно античная, и впечатления путешественников, посещавших далекие страны.

Несмотря на все эти хобби, оригинальность его ума не получала общественного признания вплоть до 30-летия, когда в 1721 году Монтескье опубликовал книгу «Персидские письма», ставшую литературной сенсацией. Автор в одночасье сделался знаменитым, и, хотя книга вышла анонимно, все прекрасно знали, кто ее написал. Цензурный запрет лишь способствовал ее популярности, а имя автора приобрело европейскую известность. Монтескье начал часто бывать в Париже, познакомившись там с самыми важными и интересными людьми Франции. Некоторые специалисты считают, что, если бы не «Персидские письма», провинциального академика вообще не заметили бы. Между прочим, с книгой познакомился сам король: ему рассказывали, что работа фривольна и кощунственна, но ближайший советник короля, кардинал Флери, знакомый с Монтескье, убедил государя в добропорядочности автора и лживости подобных наветов. (Это, кстати, открыло Монтескье путь во Французскую академию, членом которой он стал в 1728 году несмотря на то что в тех же «Персидских письмах» молодой писатель безапелляционно утверждал: «У тех, кто составляет это учреждение, нет других обязанностей, кроме беспрерывной болтовни» (Письмо LXXIII)*. Герои книги критикуют жизнь Франции той поры, атакуя как престарелого Людовика XIV, так и монархию в целом. Отдельным нападкам в работе подвергалась Католическая церковь, над которой автор откровенно смеется. Если же говорить о пластах более глубоких, то исследователи не раз отмечали, что в «Персидских письмах» доказывается невозможность человеческого счастья, а также демонстрируется вечная неудовлетворенность человека своим земным уделом. Действительно, устами своих героев Монтескье многократно намекает: гармония недостижима ни в социальной, ни в личной жизни, добавляя, что это, однако, не избавляет нас от необходимости всеми силами стремиться к ее обретению. Монтескье не был утопистом: он очень любил факты, а факты заставляли его быть скептиком. Скептики же не придумывают утопий.

В «Письмах» Монтескье использовал довольно стандартный литературный  прием: он поместил в современную ему Францию гостей из Персии, предложив читателю взглянуть на французскую жизнь как бы чужими глазами. Философ вообще был сторонником космополитичного, то есть игнорирующего европоцентризм, мировоззрения, опирающегося на самые широкие межкультурные сопоставления*. Получилось философско-психологическое размышление с элементами эротики: половина героев книги проживает в гареме и постоянно озабочена особенностями гаремной жизни в различных ее составляющих. В центре политического анализа, встроенного в этот роман в письмах, — принцип деспотизма, ибо главный герой повествования, персидский властитель по имени Узбек, изображен неограниченным деспотом, абсолютно вольно распоряжающимся своими подданными, включая и заключенных в гареме жен. Этот персонаж, способный размышлять разумно и рационально, очень страдает от того, что его власть безбрежна: он чувствует, что это развращает его, поскольку, будучи в состоянии править жизнями других людей, он не всегда дружит с разумом (и это, кстати, приводит одну из его жен к самоубийству). Фактически Монтескье пытается сообщить читателю, что просвещенного деспотизма не бывает: произвол неизбежно доминирует над разумным началом*. Позже эта мысль получит всестороннее развитие в трактате «О духе законов». 

Узбек — фигура страдающая; несмотря на свое всесилие, он не в состоянии обрести внутреннюю гармонию, и это заставляет его задаваться вопросом о том, почему человеческое счастье такая редкая вещь. Фактически эта проблема была очень близка самому Монтескье. В плане социальном счастье недостижимо, поскольку общество вечно репрессирует индивида, не позволяя ему вести себя естественно. Один из самых подрывных фрагментов «Персидских писем» — история брата и сестры, которые живут в кровосмесительном браке, будучи вполне счастливыми (Письмо LXVII). Более крамольной темы для Франции XVIII века, как и для любой другой христианской страны, трудно себе представить, но среди героев произведения Монтескье эта парочка — единственные люди, живущие не по принципу «так надо», а по принципу «так хочется», и практикующие полную свободу собственных устремлений и желаний. Связывая счастье с инцестом, Монтескье как бы намекает на то, что общество — злейший противник естественности, подавляющий человека. (Позже, кстати, в трактате «О духе законов» он вновь заявит, что естественные предрасположенности взрослых людей ни в коем случае не могут регулироваться уголовным законодательством: это противоречит самой природе права.) Но сможет ли человек навсегда остаться счастливым, если ему даже повезет оказаться в естественном состоянии? Узбек рассказывает другу притчу о троглодитах, которые, воспитав в себе должный уровень добродетели, все равно в конечном счете вынуждены были обратиться к внешнему правителю, а тот в итоге демонстрирует своим подданным, что добродетельность всего общества не мешает утверждению деспотической власти (Письма XI–XIV). Философ же в этой притче пытается убедить нас в том, что людям не стоит жертвовать богатством высокоморальной жизни ради утверждения формальных правовых структур и процедур; добродетель и счастье не должны отступать под натиском рукотворных правил и условностей*.

Впрочем, несчастными нас делает не только социальная, но и личная жизнь. Монтескье особо выделяет роль ревности, феномена, который всю жизнь его интересовал: он даже задумывал написать историю ревности*

Ревность, по его мнению, психическое расстройство, превращающее человека в угнетателя. Ревнивец начинает рассматривать другого в качестве вещи, принадлежащей ему на правах собственности, и тем самым зачастую просто губит его. Более того, Узбек, воспринимая своих гаремных затворниц в качестве движимого имущества, постепенно утрачивает к ним интерес: стремлениеизолировать своих женщин от окружающего мира волнует его больше, нежели любовное влечение к ним. Монтескье вообще считает, что социальные установления, регулирующие взаимоотношения полов, не были удовлетворительными ни в одну эпоху. Особый вред, по его мнению, им наносит церковь, не позволяющая человеку вести себя так, как ему хочется, и тем самым калечащая его.

Гарем — символ монастыря, где томящиеся евнухи и красотки переживают постоянное унижение и подавление. Но неограниченное господство одного человека над другими людьми не только эфемерно, но и подчас комично, ибо оно искажает перспективу, как сердечную, так и социальную. Видя в другом человеке безраздельную собственность, предмет владения, деспот никогда не узнает о его подлинном отношении к себе. Аналогичным образом он не чувствует и не понимает окружающей политической реальности, гипертрофируя свое место в ней. В «Персидских письмах» есть замечательная зарисовка на эту тему, достойная того, чтобы привести ее здесь: «Когда татарский хан кончает обед, глашатай объявляет, что теперь все государи мира могут, если им угодно, садиться за стол. Этот варвар, питающийся одним только молоком, промышляющий разбоем и не имеющий даже лачуги, считает всех земных королей своими рабами и намеренно оскорбляет их по два раза в день» (Письмо XLIV)*. Деспотизм, однако, не просто смешон: он несет в себе общественную опасность. В более поздние времена Монтескье потратит немало сил, доказывая, что чем более абсолютистской и неограниченной является власть, тем менее устойчив и стабилен политический режим. 

За годы, проведенные в Бордо, Монтескье отличился не только «Персидскими письмами», но и трактатом о несовершенстве имперских государств и пагубности завоевательных войн — теме, волновавшей его на протяжении всей жизни. В эссе «Размышления о богатствах Испании» (1724) он утверждал, что Европа превратилась в единое экономическое целое, каждая часть которого зависит от остальных, и потому войны, ведущиеся на ее территории, ничего не способны решать; они длятся очень долго и наносят колоссальный вред. Армии стали не только дорогостоящими, но и бесполезными, поскольку европейские государства не в силах завоевать друг друга навсегда. Это превратило имперские проекты в бесполезное занятие: территориальное расширение в Европе бессмысленно. Испанские короли пытались покорить Европу с помощью денег, полученных в колониях Нового света, но вместо этого они разрушили саму Испанию. В отличие от англичан или голландцев, они не вкладывали золото в коммерческие проекты, а тратили его на войну, что просто глупо. Эти замечания Монтескье позже вызвали, кстати, восхищение выдающегося экономиста XX века, которого звали Джон Мейнард Кейнс*.

В 1726 году, сложив с себя судейские обязанности и оставив должность президента Академии Бордо, Монтескье перебрался в Париж, периодически наезжая к семье, которая осталась в прежних местах. Знакомства и связи в столичных салонах помогли ему в 1728 году стать членом Французской академии, а позднее он был также избран в Лондонскую и Берлинскую академии. Из-под его пера в тот период выходили сочинения на политико-правовые темы, самым заметным из которых стали «Размышления о причинах величия и падения римлян» (1734). Уже в этой работе Монтескье подступается к той задаче, которой будет посвящена его дальнейшая творческая жизнь: он пытается превратить социологию из собрания разрозненных фактов в систему, а в самом развитии общества обнаружить естественные закономерности. Римляне завораживают его тем, что они, некогда став великими, кончили весьма плохо, и он пытается вскрыть причины этого. В развитии общества, согласно Монтескье, нет случайностей. «Миром управляет не фортуна, — пишет он.— Существуют общие причины как морального, так и физического порядка, которые действуют в каждой монархии, возвышают ее, поддерживают или низвергают; все случайности подчинены этим причинам. Если случайно проигранная битва, то есть частная причина, погубила государство, то это значит, что была общая причина, приведшая к тому, что данное государство должно было погибнуть вследствие одной проигранной битвы»*. Эти опыты помогали ему вынашивать план обширного трактата о праве. Тому же способствовало и длительное заграничное путешествие, предпринятое Монтескье в 1728–1731 годах. Посетив Австрию, Венгрию, Италию, Швейцарию, Голландию и Англию, он повсюду внимательно изучал законы и обычаи каждой страны, особенности географии и климата, темперамент и нравы населения. За полтора года, проведенные в Англии, сильнейшее впечатление на мыслителя произвели британские государственные институты, а деятельность парламента породила уважение к конституционному правлению*. Британский опыт убедил его в том, что верховенство права и политическая свобода — это возможности, в той или иной степени открытые для всех европейских народов.

В 1748 году в Женеве и снова анонимно вышел первый небольшой тираж книги «О духе законов». Работа писалась вопреки надвигающейся слепоте; Монтескье вынужден был надиктовывать ее сменявшим друг друга секретарям. И хотя работа попала в список запрещенных книг, за короткое время она разошлась по парижским салонам — санкции Ватикана лишь укрепили популярность автора. Вскоре последовало множество переизданий: их было не менее двенадцати за два года. Произведение имело успех даже в официальных кругах: сам дофин, сын и наследник Людовика XV, проявил к нему интерес. В течение десятка лет вокруг трактата «О духе законов» шла полемика, поскольку труд поразил современников и подходом, и стилем: это было весьма необычное и довольно живое размышление о праве.

Прежде всего автор сообщает читателю о том, что закон воплощает в себе отношения между людьми. Казалось бы, такая трактовка банальна, но она заметно отличается от господствовавшего в XVII–XVIII столетиях убеждения в том, что законодательство прежде всего есть отражение божественной воли или воли суверена. Соответственно Монтескье не отделяет друг от друга законность и справедливость: обе идеи зародились в человеческом разуме одновременно и сталкивать их между собой нельзя. В этом, кстати, сказалась одна из особенностей европейского правового сознания: привычная для русской культуры дилемма, противопоставляющая друг другу «закон» и «правду», тут исключается. Наконец, в книге утверждается, что без законов человечество не способно выжить.

Предвосхищая будущее, Монтескье настаивает на следующем: современное право должно обособлять сферу частного от сферы публичного. Ограничения, предусматриваемые законом, касаются только публичной жизни, а для частной жизни законодательство устанавливает совсем иные процедуры. К публичным персонам, по мысли автора, надо применять одни правила, а к частным лицам другие; скажем, публичные должности не должны быть собственностью людей, которые их занимают; с другой стороны, правительства не могут вторгаться в сферу частного права, подвергая опасности жизнь и собственность граждан. Попытку защитить частную собственность посредством обособления публичного права от права частного Монтескье считал своим наиболее важным вкладом в правовую теорию*.

В своих последующих рассуждениях Монтескье опирался на общепризнанный факт: люди, живущие в различных климатических условиях, создают разные правительства, религии, обычаи. Разумеется, законы должны учитывать все разнообразие этих отношений, которые предопределяют их дух. Подобно Гоббсу и Локку, в обеспечении безопасности индивидов Монтескье видит главное обоснование государственной власти. Под этим углом зрения он рассматривает недостатки и преимущества политических режимов: республиканского, монархического и деспотического. Внимательно наблюдая за противостоянием власти и свободы в современной ему Англии, Монтескье, в отличие от Локка, интересуется не тем, какие законы надо принять, чтобы обосновать свободу, а тем, как ограничить власть, угрожающую этой свободе. Его ответ известен: «Чтобы не было возможности злоупотреблять властью, необходим такой порядок вещей, при котором различные власти могли бы взаимно сдерживать друг друга» (XI, 4)*. Интересно, что в отличие от Локка, заботы которого сводились к ограничению власти исполнителей и соответствующему укреплению власти законодателей, Монтескье подчеркивал угрозу свободе, исходящую от парламента. Именно по этой причине он выдвинул идею двухпалатного парламента, части которого призваны сдерживать друг друга, — и которая спустя несколько десятилетий после его кончины была реализована в Соединенных Штатах Америки.

Но не могут ли две ветви власти сговориться против граждан? Согласно Монтескье, такая опасность почти отсутствует. Граждане добиваются обеспечения своих интересов с помощью различных властей, и потому «перетекают» от одной ветви к другой, руководствуясь собственной выгодой в конкретный момент. Кроме того, они не хотят чрезмерного укрепления какой-то одной из них; в зависимости от того, кто берет верх — исполнители или законодатели, люди готовы менять свои партийные пристрастия, присоединяясь к более слабой ветви. Рационально действующий гражданин, заметив, что поддерживаемая им фракция власти слишком укрепилась, покинет ее и перейдет в ряды оппонентов. Практически перефразируя Макиавелли, Монтескье подчеркивает, что именно такая ситуация постоянной политической флуктуации и порождает политическую свободу*.

В отличие от Аристотеля, Монтескье не противопоставляет, а объединяет демократическую и аристократическую формы правления. В античности это были абсолютно противоположные сущности, но теперь, в XVIII столетии, в них усматривается общее. Интересно, что за выбором формы правления Монтескье видит естественные причины: для республик наиболее подходят малые государства, для монархии — средние, а для деспотии — бескрайние империи. Означает ли это, что выбор предрешен, а политические формы фатально предопределены? Мыслитель не отвечает на этот вопрос, хотя исследователи его творчества не раз отмечали, что выдвинутая им географически-климатическая теория принижает роль волевых факторов, присутствующих в социуме. Так, по мнению одного из специалистов, это был весьма жесткий детерминизм, который позволял выделить особенности социального устройства и даже вскрыть его дисфункции, но не допускал никакого отхода от устоявшихся моделей»*.

Но зато для Монтескье было очевидным, что решающим признаком политического устройства «служит не принадлежность высшей власти одному или нескольким лицам, а то, как эта власть осуществляется: с соблюдением законов и чувством меры или, напротив, с произволом и насилием»*. С этой темой неразрывно связан принципиальный вопрос, из ответа на который Монтескье, собственно, и выводит свою типологию политических режимов: «А кто правит?» В демократических республиках, по его утверждению, разряды правителей и подданных совпадают друг с другом; именно в этом республики уникальны. Избирательное право в таких государствах должно быть предельно широким, но вот сферу законодательства, принимаемого всеобщим голосованием, напротив, нужно предельно сузить: принятие основного массива законов следует сделать прерогативой сугубо выборных магистратов*. Предвосхищая более поздние предложения Джона Стюарта Милля и других либералов, Монтескье предлагает сделать избирательное право неравным, предоставив богатым и образованным непропорционально большее число голосов.

Работая над сочинением «О духе законов», мыслитель, взгляды которого становятся все более радикальными, сближается с Ж.-Л. д’Аламбером, математиком и философом, издателем знаменитой «Энциклопедии». Сотрудничество оказывается взаимно обогащающим: «Энциклопедия» популяризует общественно-политические идеи Монтескье на своих страницах, а сам Монтескье, несмотря на официальную репутацию «Энциклопедии» как подрывного и революционного издания, готовит для нее статью «О вкусе». Он не успел закончить это произведение; оно было опубликовано в незавершенном виде сдобавлениями Вольтера. Это был жест солидарности: Вольтер, резко критиковавший социально-политические идеи Монтескье, всегда защищал его от нападок церковников и прочих обскурантов*.

Последние годы мыслитель, почти лишившийся зрения, провел, совершенствуя текст «О духе законов» и «Персидских писем». К концу его жизни полемика вокруг них почти угасла. В 1755 году Монтескье заболел воспалением легких, причем простудился он, занимаясь общественным служением. В 1754 году ему стало известно о том, что прусская полиция арестовала некоего французского профессора, пропагандировавшего идеи Монтескье в одном из немецких университетов. Пруссаки передали арестованного французскому правосудию, которое отправило его в тюрьму. Пытаясь вызволить человека, пострадавшего за его идеи, Монтескье, покинув свой замок, отправился в Париж — и там, обивая министерские пороги, простудился на сквозняках*. На смертном ложе он с присущим ему здравомыслием замечает: «Этот миг отнюдь не столь ужасен, как принято думать»*. Тем самым он как бы вторил одному из персонажей «Персидских писем»: «Людей следует оплакивать при рождении, а не по смерти. К чему церемонии и вся та мрачная обстановка, которыми окружают умирающего в его последние минуты, к чему даже слезы его родных и горе друзей, как не для того, чтобы еще усугубить предстоящую ему утрату!» (Письмо XL)*. Похороны были скромными — из известных лиц гроб сопровождал только Дени Дидро.

О частной жизни Монтескье нам неизвестно почти ничего — все его записки касаются либо судебных тяжб, либо дел Академии Бордо. Сохранилось также несколько неотправленных любовных писем неизвестным дамам. Он любил свою семью, но заботы о ней предпочитал перепоручать другим людям. В отличие, скажем, от Руссо, прославившегося своей шокирующе откровенной «Исповедью», Монтескье не любил копаться в себе. И это презрение к интроспекции не было случайным: он полагал, что, сосредоточиваясь на собственных переживаниях, мы ставим себя в центр мира, искажая объективную картину реальности*. Самодовольство окружающих травмировало его; на фоне великих проблем истории и вселенной эгоистическое превознесение личности, ее страданий и переживаний казалось ему глупостью. Для Монтескье, как подчеркивает нынешний комментатор, «все относительно, атомизму и индивидуализму у него нет места»*. Учитывая сказанное, очень символично, что у философа нет даже собственной могилы: она затерялась, известно лишь кладбище, где он был погребен. Один из его героев, как бы предвосхищая эпидемию самолюбования, порожденную Facebook, говорит: «Когда я вижу, как люди, пресмыкающиеся на атоме, — сиречь на Земле, которая всего лишь маленькая точка во вселенной, — выдают себя за образцовые создания Провидения, я не знаю, как примирить такое сумасбродство с такой ничтожностью» (Письмо LIX)*. Меланхоличный Узбек, восточный деспот, ставший героем «Персидских писем», многим напоминал их автора: сын Монтескье, а также некоторые его друзья называли мыслителя «Узбеком».

Анализируя творчество Монтескье, Раймон Арон называет его одним из основателей научной социологии, стремившимся показать, как бессистемное разнообразие явлений превращается в осмысленный порядок. По мнению Арона, с которым трудно не согласиться, философию Монтескье нельзя отнести ни к упрощенному детерминизму, ни к традиционному превознесению естественного права. Академик из Бордо попытался совместить и то и другое. Один из немецких историков, изучавший его философию, говорил, что учение Монтескье колеблется между рациональным универсализмом, характерным для XVIII столетия, и поиском исторических частностей, типичным для XIX века. Действительно, у него есть формулировки, отражающие поиск всеобщих закономерностей, и пассажи, где акцент делается на многообразии, причем самому мыслителю это не казалось противоречием. В сущности, подчеркивает Арон, он повсюду защищает равновесие и умеренность*. Монтескье отнюдь не был революционером, он скорее реакционер и охранитель. Но сам того не желая, он, как просветитель, готовил Французскую революцию. Он не хотел смены режимов, и в этом он традиционалист; но его упор на равновесие сил как основу общественного спокойствия и развития очень и очень современен. Все это, разумеется, не единственное, чем может обогатить нас автор «Персидских писем» и «О духе законов». Как справедливо заметил один из современных исследователей, «возможности диалога с Монтескье безграничны: он по-прежнему один из нас»*.

Альберто Савино. Коралловый остров. 1928Доменико Гноли. Пустой шкаф. 1960