Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Форум

Точка зрения

Дискуссия

Семинар

История идей

Гражданское общество

Исторический опыт

Nota bene

№ 71 (3-4) 2016

Современная гражданская модель в Польше и западные модели*

Томаш Зарицкий, профессор, директор Института социальных исследований Варшавского университета

Томаш Зарицкий, 

профессор, директор Института социальных исследований Варшавского университета;

Рафал Смочиньский,

сотрудник Института философии и социологии Польской академии наук

Доминирующая в Польше модель гражданства опирается на универсализацию традиционных шляхетских идеалов, заимствованных из представлений о политическом устройстве Первой Речи Посполитой. Следует отметить, что каждой модели гражданства соответствуют определенные качества хорошего (идеального) гражданина. Такая модель обычно исторически четко обусловлена и является отсылкой к конкретным историческим повествованиям. Вместе с тем у нее есть сильные универсализирующие аспекты, выраженные в трактовке этой модели как очевидной и нейтральной. В результате ее вписывают в дискурсы, методы регулирования и практики госаппарата и связанных с ним учреждений. Модель современного гражданства всегда по замыслу инклюзивная, и прежде всего эгалитарная — граждане равны в правах и обязанностях. Однако одновременно является инструментом более или менее скрытых практик иерархизации и исключения. Эти практики следует рассматривать в перспективе определенной, неявной или неосознаваемой идеологии «типа идеального гражданина» (функционирующей как докса в языке теории французского социолога Пьера Бурдье). Эта идеология становится эталоном в оценке степени гражданского «совершенства», приобретаемого отдельными группами и личностями.

Вслед за Джеффри Александером (2006) следует отметить, что модель гражданства может рассматриваться как светская религия современных обществ. Она, подобно каждой религии, не только содержит универсалистские и эгалитарные элементы, но и оперирует четкими критериями нравственной оценки, апеллируя к необходимости «работать над своим совершенствованием». В случае гражданской культуры совершенство — это полное соответствие идеалам «хорошего гражданина». В некотором смысле Александер разделяет здесь суждение Руссо о том, что гражданская религия необходима каждому обществу, которое стремится к демократизации. 

Многообразие моделей гражданства

Западная модель гражданства далеко не единственная в социальном пространстве (Isin, 1997). Самая узнаваемая среди прочих — французская модель — зародилась во времена Французской революции. Она является примером универсализации мещанских (буржуазных) идеалов, признанных в западном мире как очевидная и нейтральная точка отсчета и принимаемых общественными науками в качестве идеальной модели. В этой модели мещанин декларируется «независимым» от аристократии, и прежде всего — от абсолютного монарха, выступает с позиций освободительной идеологии. Согласно этому идеалу, полноценным гражданином может стать каждый, если он отвечает мещанским (буржуазным) критериям гражданственности, проявляя предприимчивость, самодисциплину и нравственную сдержанность, в значительной степени согласно протестантскому этосу труда и солидарности.

Польской гражданской модели более соответствует английская модель, с гораздо более слабой, чем французская, революционной составляющей. Английская модель была основана на идеале симбиоза буржуазии с аристократией, но главное, в отличие от польской, она предполагает бесконфликтное сосуществование (а также конкуренцию), помещиков и буржуазии. Между тем в Польше мы имеем дело с моделью сосуществования и конкуренции помещиков с интеллигенцией (а не с буржуазией). Возможно, польскую модель можно признать немного похожей на американскую, так как она является «постколониальной» (созданной в рамках борьбы с зависимостью от империи), а также содержит идею демократизации бывшей элитарной модели политического строя (шляхетской демократии). В американском случае речь шла об освобождении от власти Британии и разрыве с английской феодальной системой социальной иерархии. В польском случае речь шла об избавлении от трех захватчиков, которые были также государствами с архаичной социальной структурой, защищавшие интересы своих неофеодальных элит и поддерживавших самые консервативные слои традиционных польских сословных элит. Следовательно, Соединенные Штаты Америки — это еще более универсалистский пример демократизации старой системы феодального представительства, чем Великобритания. При этом следует помнить о существенных различиях между Польшей и США, в частности о том, что периферийная элита США становилась и элитой экономической, построив собственную автономную экономическую систему, которая со временем стала ядром мировой системы. В то же время Польша (начиная со Второй Речи Посполитой, 1918–1939) развивалась без значительного накопления экономического капитала. В литературе также известна модель немецкой образованной буржуазии (Bildungsbürgertum; см. Conze, Kocka 1985), которая, однако, не может быть отождествлена с интеллигенцией. Как показал один из авторов (T. Zarycki 2009), классическая образованная буржуазия определяется наличием дипломов о соответствующем образовании, а также занятием государственных должностей. Польская же интеллигенция ассоциируется с этосом не только академического образования, но и гораздо более глубокой «культурности» применительно к отправлению различных социальных функций.

Можно сказать, что современный польский интеллигент — это скорее землевладелец/аристократ, чем мещанин-буржуа, хотя польский мещанин также де-факто является интеллигентом. Следует помнить, что среди модификаций помещичьих идеалов в среде интеллигенции появились и элементы буржуазного индивидуализма, хотя во многих других аспектах она придавала большую значимость идеалам, очень далеким от мещанских (в частности, навязала неэкономические ценности, которые, однако, не следует путать со шляхетскими антикоммерческими предубеждениями). В этом контексте полезно сравнение этосов оппозиционных элит Польши и ГДР, которое провела социолог Хелена Флам (1999). Она показала, что восточнонемецкие оппозиционеры действовали под влиянием мещанского этоса, в котором статус определялся прежде всего стабильным материальным обеспечением (и это  значило, что они не были готовы действовать радикально). Между тем идеалом польского этоса был «рыцарь», который сражался за свободу народа и жертвовал ради этого материальными и даже семейными ценностями.

Международный контекст

Исторический генезис нынешней конфигурации бинарных гражданских кодов в большинстве обществ изучен мало. Тем не менее его можно реконструировать, чтобы показать, как в исторической перспективе отдельные группы включались в гражданское сообщество. С точки зрения Джеффри Александера, формирование первого поколения гражданского общества в США и Англии следует рассматривать в перспективе напряженности между идеологическими сферами протестантского капитализма, который выходил на первый план, и католического аристократизма, основанного на старинном рыцарском этосе. Уже английскую Славную революцию (Glorious Revolution) можно воспринять как победу протестантского истеблишмента над прокатолическим, абсолютистским Яковом II и его феодальным двором (Bukowska, 2010). Стоит отметить, что для принятия этой оппозиции многое сделали сами представители социальных наук, во главе с Максом Вебером, идеализирующим роль протестантского этоса в строительстве современного капитализма (Weber, 1992). Дерек Хитер обращает в этом контексте внимание на то, что возникновение современной гражданской культуры можно считать модернизацией системы легитимности социального неравенства (Heater 1999). С этим осовремениванием система неравенства (как в общественной, так и территориальной иерархиях) де-юре превратилась в систему неравенства де-факто (уравнивание граждан и всех частей государства, в основе национального). Особенно это заметно в случае Французской республики, которая строит модель гражданства в оппозиции к династическим началам, корпоративным и территориальным привилегиям. Как отмечает Казимир Сова, любопытно, что США приняли другую модель (Sowa, 2012). В то время как якобинцы во Франции ввели законы, запрещающие объединения, рассматривая их как орудия угнетения народа привилегированными группами, в США свобода объединений с самого начала расценивалась как фундаментальное гражданское право.

В литературе обычно выделяются два исторических подхода к моделям гражданства: республиканский, акцентирующий значение гражданских обязанностей, и либеральный, подчеркивающий значение гражданских прав. Обе модели восходят к временам античности, идеям греческого полиса и Римской империи. Как отмечает Химена Буковска, римское наследие несет с собой противоречие, до сих пор существующее в концепции гражданского общества (Bukowska, 2010). С одной стороны, эта концепция выражает обещание римского гражданства всем свободным мужчинам (присутствующее уже в римской идее перехода от полиса к космополису), с другой стороны, исключает рабов и женщин, а также вводит ряд внутренних иерархий и делений: на курии (центурии) и классы, организованные в зависимости от статуса рода, возраста и места жительства. Различные модели гражданства итальянских городов-государств (città-Stato) так-же сочетают идеи равенства с сохранением привилегий олигархии, корпоративности. Эти привилегии удачно использовала плутократия для сохранения своего привилегированного положения, что имело место и в аристократической Венеции, и в демократичной Флоренции. В XVIII веке в некоторых местностях

Европы стало принято определение гражданства как принадлежности к определенной политической общности. Формируется просветительская идея над-классового единства «людей» — народа, проживающего на общей территории, с сильной универсалистско-космополитической составляющей. Кроме оппозиции к абсолютизму монарха появилась оппозиция к аристократии с ее лояльностью, простирающейся за пределы государственных границ, в то же время развитие классовых различий сопровождалось укреплением гражданского равенства, что можно признать очередным парадоксом уравнительной идеологии гражданства. Ключевыми институтами расширяющейся сферы гражданского эгалитаризма в национальном государстве XIX века стали армия и школа. Как отмечает Роджерс Брубейкер, в рамках обсуждаемых здесь процессов границы между социальными слоями переместились на границы между государствами (Brubaker, 1992).

Немного другие акценты в дискуссии о расширении сферы гражданских прав в западных обществах расставил Томас Маршалл (1964). По его мнению, основное новшество в универсализации гражданских прав касалось распространения привилегий свободы слова, вероисповедания, права на справедливый суд и всеобщего права собственности. В дальнейшем, согласно Маршаллу, универсализация достигла политических и, наконец, социальных прав (право на образование, здравоохранение). Формально основные права появились первыми, однако, как отмечает Маршалл, до сих пор их всеобщая доступность нередко далека от совершенства. Примером является неравный доступ к правосудию, например, из-за высокой, а иногда чрезмерно высокой стоимости судопроизводства. Во многих случаях расширение гражданских прав чрезвычайно затянулось. Например, распространение избирательного права в Великобритании было осуществлено в процессе шести реформ (с 1832 по 1969 год). Нельзя забывать, что еще в 1852 году меньше чем 20% населения Великобритании имели право голосовать. В логике Маршалла здесь можно отметить, что с формальной точки зрения гражданские права в Великобритании еще полностью не реализованы. Ведь отсутствие конституции означает в некотором смысле отсутствие окончательно определенных границ гражданственности. Сувереном остается монарх, который сделал только определенные уступки в пользу подданных. Кроме этого, как отмечает Дерек Хитер, по-прежнему существует формальная иерархизация британских граждан на такие категории, как гражданин Велибритании (British citizens), гражданин зависимых территорий Великобритании (British dependent territories citizens), заморские британские граждане, британские граждане, постоянно проживающие за границей (British overseas citizens), подданный Великобритании (British subject) и лица, состоящие под британским покровительством (British protected persons). Любопытно, что в середине XIX века в США первоначально действовало больше цензов, чем в Англии того времени (за исключением штата Мэриленд). Лишь в 1868 году произошла институционализация единого американского гражданства (XIV поправка к Конституции). Тем не менее индейцы автоматически получили полные гражданские права только в 1924 году. Однако рекордсменом в позднем внедрении гражданских прав в западном мире признается Швейцария, где женщины получили избирательные права лишь в 1971 году.

Вместе с тем Джеффри Александер подчеркивает, что даже включение отдельных групп в круг граждан часто не означало, что они стали полностью равноправными. Многие более или менее очевидные исключения касались главным образом тех, кто был причислен к гражданам позднее основной массы, и их размещали ниже во внутренних, зачастую неявных иерархиях гражданственности. Исходя из этого, американская гражданская культура, согласно Александеру, по-прежнему ценит католиков меньше, чем протестантов, мексиканцев — меньше, чем евреев, а людей восточноевропейского происхождения — ниже тех, кто родился в странах Северо-Западной Европы. 

Можно отметить в этой связи, что символическая иерархия, присущая польской гражданской модели, вытекает отчасти из определенного исторического генезиса актуализации шляхетских мифов как основы воображаемого гражданского сообщества. Поэтому автоматически растет влияние кругов, способных обратиться к своему реальному (или же воображаемому, но признанному обществом) шляхетскому происхождению. Прямую выгоду при таких обстоятельствах получают те, кого можно считать прямыми наследниками аристократических и, в несколько меньшей степени, помещичьих элит. Они поставлены в привилегированное положение как в силу престижа шляхетской символики в господствующем сегодня интеллигентском этосе, так и благодаря исторически более продолжительному гражданскому стажу части их предков.

Польская модель  между французской и немецкой

Рассмотрим две классические схемы определения гражданства и понимания национальной идентичности: французскую и немецкую модели, сопоставление которых предложил Роджерс Брубейкер (1992). Это сравнение позволит проблематизировать схему противостояния между «гражданским» и «этническим» примерами национальной идентичности, которое до сих пор присутствует во многих исследованиях по гражданской проблематике, несмотря на его систематическую критику многими авторами (в частности, Brubaker, 1998). В польском контексте известным критиком этого упрощенного противопоставления является историк Анджей Валицкий, который видел источник такого упрощения в работах Фридриха Мейнеке (Meinecke, 1919). Валицкий доказал, что эта оппозиция неадекватно описывает польский случай. Однако в литературе часто используется интерпретационная схема, в которой Польша вместе с другими государствами Центральной и Восточной Европы помещается в группу стран, якобы сформированных «этническим» определением гражданства (Walicki, 2009). Валицкий отмечал, что, например, модель Ягеллонского государства предполагала сообщество, основанное на политических, а не на культурных ценностях; романтическая идеология польских восстаний XIX века тоже твердо основывалась на сверхэтнических идеологических принципах. Валицкий также разделяет тезис о том, что элементы шляхетского наследия были демократизированы польской гражданской моделью. В этом можно убедиться, читая, например, письма Йоахима Лелевеля, согласно которому суверенитет шляхетской нации естественным образом преобразовался в идею суверенитета польского народа.

Валицкий признал польскую шляхетскую традицию такой, которая хорошо адаптируется к модернизации. В качестве примера такой адаптации он упоминал главным образом сарматизм (шляхетская идеология XVI—XIX веков, возводившая шляхту к древним сарматам), который в качестве гражданской идеологии мог быть и был привлекательным также и для мещанства. Массовое распространение этой идеологии произошло посредством «Трилогии», которую, по Валицкому, написал Сенкевич после возвращения из поездки в США и под впечатлением от американских демократических идеалов. Подобные мнения о преемственности между сарматской традицией и современной польской моделью гражданства, выражающейся, например, в идее движения «Солидарности», поддерживали многие другие авторы, в том числе Тимоти Гартон Эш (1991), а также Якуб Карпинский, который в первой «Солидарности» видел триумф лучших черт демократических шляхетских традиций. (Стоит отметить, что и сарматская традиция, и идея «Солидарности» были идеализированы этими авторами.) С другой стороны, следует также упомянуть работы, в которых традиции шляхетской демократии рассматриваются критически. Среди ряда фундаментальных упреков их авторы называют, в частности, влияние этого наследия на состояние современной польской демократии, которая стремится к анархии. Недавним представителем этого направления был, например, Ян Сова (2011). Яцек Рациборский (2011) также критически оценил функционирование польской системы жалования дворянства, в которой, по сравнению с Западной Европой соответствующего периода, было относительно трудно стать шляхтичем за заслуги или за материальную состоятельность; в то же время занятие торговлей и избрание городского образа жизни грозили потерей дворянства.

Исторически главной точкой отсчета для современных проектов гражданского общества, конечно, является французская модель. В то время как немецкая гражданская традиция в сравнении с французской является некой аномалией, дискуссии о немецком «особом пути» (Sonderweg) имеют давнюю традицию. Речь здесь идет о распространенном в западноевропейской историографии восприятии общественного развития Германии как «отстающего», отличающегося от образцов, представляемых, в частности, Англией и Францией (Kocka, 1999). В этом смысле немецкая «несовместимость» с французской моделью представляет интерес для польского контекста, во-первых, потому что польская модель может показаться не менее «специфической», чем немецкая, а во-вторых, потому что, как показывает Роджерс Брубейкер (1992), польский фактор, а следовательно, неспособность Германии завершить германизацию польского меньшинства, сыграл важную роль в развитии современной немецкой гражданской модели. Эта «несовместимость» немецкой модели гражданства с западными стандартами также напоминает польский случай. В частности, можно отметить: специфика «современной» немецкой национальной идентичности связана с тем, что она сложилась до полного формирования современной немецкой государственности (и при наличии сильных субнациональных идентичностей). Например, в 1815 году функционировало еще 39 отдельных немецких государств, на протяжении большей части XIX века не было унитарного немецкого гражданства, но существовали отдельные типы государственного гражданства или гражданства земель. В результате национальная идентичность в Германии имеет более сильное этнокультурное измерение, а во Франции является скорее результатом политической стратегии, и страну традиционно отличает высокая степень централизации.

Как показывает Брубейкер (1992), в Германии, как и в Польше, ключевую роль в формировании общей национальной идентичности сыграл образованный слой граждан. В то же время во Франции новую идентичность и образец идеального гражданина создавало прежде всего классическое мещанство (буржуазия), для которого государство являлось инструментом. Важно отметить, что французскому государству удалось воплотить механизм культурной национализации своего населения, в соответствии с римской идеей преобразования государством жителей (главным образом крестьян и иммигрантов) в граждан. Проявлением этого уже в 1795 году стал лозунг, что единственными иностранцами во Франции являются плохие граждане. Вместе с тем в Германии долго доминировало романтическое восприятие проблемы гражданства, оторванное от политической практики. По мнению Валицкого (2009), именно поэтому германский национализм рождался как антипросветительский романтизм, в котором народ представляется как «творение Божье», а значит, бытие культурное или даже иррациональное.

Лишь после поражения Германии в 1806 году* наряду с необходимостью создать сильное государство появилась идея возродить дух прусского народа, хотя одновременно нарастал конфликт между романтичными сторонниками «народного» гражданства и прагматичными адептами «государственной нации». Так проявилась оппозиция, которой не знали во Франции, где эти измерения были объединены. В Германии, где только в 1871 году были сформированы учреждения национального государства, недоставало мифического исторического события по образцу Французской революции, способного объединить граждан. Все эти факторы привели к выделению трех аспектов гражданства: государственного, партисипативного и этнокультурного. По мнению Брубейкера, канцлер Бисмарк строил государство еще без нации, и только император Вильгельм начал утверждать национальный аспект государства. При этом первые основы могущества прусского государства заложил бранденбургский курфюрст Фридрих II. Он унифицировал бюрократию, ослабил сословные и корпоративные привилегии путем унификации права; его достижением была также «пруссификация» дворянства и его своеобразная национализация благодаря преобразованию части этого сословия в офицерский корпус. Тем не менее до 1913 года немецкая модель гражданства была лишена внутреннего единства. С одной стороны, существовала этническая категория лиц, которые хотя и проживали на протяжении многих поколений за границей, но бесспорно были немцами (Auslandsdeutsche). С другой стороны, некоторые немецкие граждане по национальности немцами не являлись (Reichsdeutsche). Завершала картину классическая категория этнического немца (Volksdeutsche). Любопытно, что Бисмарк скорее не поддерживал чрезмерную опеку над фольксдойче, а живущих в Пруссии поляков считал пруссами. Он не боролся с польскостью как таковой, а причины «польской проблемы» усматривал в национально-освободительной позиции, присущей части польской шляхты и духовенства.

В результате Брубейкер пришел к выводу, что политика по отношению к полякам (Polenpolitik) была отягощена внутренним противоречием: она соединяла усилия по ассимиляции с целью «национализировать» и германизировать польское население с диссимилятивными действиями. Последние были ориентированы на обесценивание этнически определившихся «внутренних чужих», в данном случае Reichspolen — польских сограждан, которых считали врагами Германской империи, а следовательно — гражданами второго сорта. Культуркампф (борьба за культуру. — Ред.) нес в себе упомянутые противоречия и совмещал идеи борьбы с многими врагами: как внутренними, так и внешними. Он был направлен против французских влияний, деятельности католической Немецкой партии центра, социал- демократов и поляков. Сами социал-демократы поддерживали более сильные ассимиляционные механизмы для уроженцев Германии. В рамках этой политики в 1872 году немецкий язык был введен в качестве единственного для школы (за исключением уроков религии), а в 1876-м он стал единственным публичным языком. Параллельно были приняты положения, позволяющие удалять из страны национально чуждых жителей: в 1885 году было выселено некоторое количество поляков и евреев. Впрочем, эта практика не стала широкомасштабной и касалась преимущественно мигрантов из российской части Польши. Был также принят закон, дающий возможность лишать имущества людей, высланных из страны, но его не приводили в исполнение ввиду критики этих замыслов частью прусских элит. Упомянутые меры разрабатывали и пытались применять прежде всего вследствие поражения немецкой ассимилятивной политики по отношению к полякам. Как утверждает Брубейкер, именно «польский вопрос», с которым немецкое не «справлялось», подтолкнул к этническому определению гражданства, то есть к действующему в принципе и сегодня «праву кгосударство рови». Французская модель «права земли» осталась для Германии недостижимым идеалом. В то же время прагматические предпосылки, следующие прежде всего из неспособности германизировать поляков, привели к тому, что немецкое гражданство определили на основе «права крови», что позволяло применить депортацию по отношению к тому или другому меньшинству. К слову, сила поляков в Великой Польше подкреплялась не только их национальной идентичностью, но и тем, что из этого региона на запад уезжало больше немцев, чем поляков. Важна была также нехватка рабочих рук в Германии, которая, вопреки политическим условностям, вынуждала разрешать сезонный приезд рабочих из-за восточной границы, то есть главным образом поляков. Другое обстоятельство было связано с немецкой системой социального обеспечения, которая способствовала отъезду из страны лиц, лишенных гражданства, хотя зависела от согласия третьих государств на прием таких лиц.

Все изложенное, однако, не означает, что подобных поражений в ассимиляционной политике не терпели французы. Подобно тому как проблемой немецкого «поражения» были поляки, во Франции проблемой оказалась ассимиляционная политика в отношении бретонцев, басков, корсиканцев и эльзасцев. Впрочем, ее масштаб был меньше, поэтому общая вера в силу французской культуры и привлекательность французского гражданства не пошатнулась. Брубейкер, однако, отмечает, что поражение 1871 года в войне с Пруссией заметно ослабило французский универсализм. В то время принадлежность к французской нации стала приобретать черты расы, что являлось прежде всего обратным эффектом дискурса, присваивающего расовые характеристики прусскому врагу. Последний в условиях военной моральной паники приобрел чуть не биологические признаки «варвара». Это, однако, не изменило принципа, провозглашающего, что французом можно стать, а не только родиться, а также уверенности в ассимиляционной способности французского государства. Таким образом, можно говорить о существенном различии между ассимиляционным потенциалом французской «цивилизаторской миссии» и германским этнокультурализмом как следствием прежде всего конфликта с поляками.

Модель гражданства Австро-Венгрии, подобно немецкой модели, можно интерпретировать также через призму парадоксальной и непоследовательной политики государства в отношении польского культурного меньшинства, которое сопротивлялось германизации. Например, социолог Михал Лучевский (2012) показал, что первоначально император Иосиф II пытался преобразовать империю, ориентируясь на французскую модель единого, современного национального государства. Он ввел обязательное, всеобщее и бесплатное образование (прежде всего — обучение грамоте на немецком языке) и создал систему, поощрявшую переезд в Галицию немецкоязычного населения. Такие регионы, как Галиция, стали важными поставщиками новобранцев в императорскую армию — главный по замыслу инструмент ассимиляции в немецкую культуру. В то же время ослабилась крепостная зависимость, был укреплен административный аппарат, а шляхта потеряла самоуправление. Вена жаловала звания графа и барона лояльным представителям местных элит (впрочем, в создаваемых таким образом высших слоях почти не было поляков, они чаще всего появлялись на нижних уровнях администрации). Этот амбициозный проект унитарного немецкоязычного государства был, однако, пересмотрен уже в 1812 году. Тогда государство ослабело, поэтому власть более остро почувствовала потребность в поддержке местного дворянства, а в Галиции — польской шляхты. В результате польская шляхта постепенно стала приобретать контроль над культурной системой провинции. Таким образом, польская идентичность ассоциировалась с высокой культурой, в рамках которой происходило социальное продвижение. Реформы, последовавшие после 1848 г., ввели районирование империи, которое напрямую следовало из поражения в конфликте между Австрией и Францией и Пьемонтом. Шляхетство играло значительную роль в масштабе страны, пока существовала монархия, то есть до 1918 года, — ведь чиновников для высшего административного аппарата набирали преимущественно из аристократической среды, для среднего уровня — из аграрной шляхты, а для низшего — главным образом из образованных мещан.

Интересно, что армия, которая должна была стать инструментом ассимиляции, все больше укрепляла идентичности меньшинств. Как пишет Лучевский, крестьяне с обследованной им территории Островных Бескид* впервые узнавали о своей принадлежности к полякам именно в австро-венгерской армии. Появилась также система политического представительства, эволюционировавшая не только во все более демократическом направлении, но и в национальном. В Галиции она усилила роль традиционных польских элит, особенно консервативных. Их представители со временем вошли в состав политической элиты империи. Так создавалась специфическая система гражданства мультикультурной монархии, которую даже сегодня иногда вспоминают с большой ностальгией как ранний идеал мультикультурализма, пример модели политического гражданства, которое не сводится к этническим идентичностям.

Впрочем, говоря об этой модели, не нужно забывать, что она была прежде всего следствием австрийской слабости, вызвавшей против воли правителей государства многомерное культурное и политическое многообразие. Отметим также, что частью австрийской политики, особенно во время усиливающихся политических кризисов, была стратегия «разделяй и властвуй». Эта стратегия охватывала как классовые (например, известные мятежи), так и национальные (например, польско-украинские конфликты) антагонизмы. Национальные противостояния в конечном счете привели к распаду империи во время Первой мировой войны. Давление все более популярной модели национального государства оказалось сильнее имперской сущности.

На волне освобождения национального государства была создана, в частности, Вторая Речь Посполитая. В ней соперничали две модели гражданства, формируемые левыми и национально-демократическими интеллигентскими группами. Первая, основываясь на концепции многонациональной Речи Посполитой (и даже по-разному рассматриваемом проекте коалиции стран междуморья), предусматривала политическую модель гражданства. Историческим символам единства в ней придавалась большая роль, чем польской культуре (понимаемой этнически) и католической религии. А в национально-демократической модели соединились классические идеалы современного национального государства с сильной ролью католицизма. Со временем, в межвоенный период, модель национальной демократии получила явное превосходство. Это стало возможно благодаря росту международной популярности классического национализма, а также центробежного давления национальных меньшинств, следующего из многих факторов, в частности растущей силы дискурсов и этнонационалистических политик во всей Европе. При этом большинство лидеров национальных меньшинств все больше отвергали проект польскоцентричного гражданского сообщества Второй Речи Посполитой и тем самым еще больше укрепляли модель национальной демократии. Например, Валицкий считает, что национально-демократический национализм был скорее реакцией на «пробуждение» национальных меньшинств, чем наоборот (Walicki, 2009).

В то же время достаточно тех, кто причины принятия в меру политического определения гражданства во Второй Речи Посполитой видит в контексте геополитической ситуации в Европе. К примеру, социолог Яцек Рациборский придает большое значение Версальскому договору, который покончил с правом крови при определении гражданства и требовал признать гражданами всех жителей территории государства (Raciborski, 2011). Однако Версальский мир заключал в себе определенную двойственность, так как продвигал идею национального государства, тем самым усиливая и легитимируя национализм. Между тем польское определение гражданства нелегко отнести к «политической» или «этнической» модели, польское право не дает оснований квалифицировать его как проявление классической модели «права крови» или же «права земли», хотя, кажется, преобладает первое определение (Górny, Grzymała-Kazłowska, Korys, 2005).

Не развивая здесь этой сложной темы, следует отметить, что практически во всех вариантах — более этнических (например, национально-демократическом) или более политических (например, в варианте Пилсудского) — польская модель гражданства основывается на воплощенной гегемонии образца постшляхетского интеллигента как идеального гражданина. Стало быть, такой интеллигент, с одной стороны, может приобретать выраженные этнические характеристики — представляться «настоящим поляком», которого на протяжении поколений воспитывали как католика, или приобретать расовые черты — изображаться как прямой биологический потомок древней шляхетской элиты. Его, однако, также могут интернационализировать или же космополитизировать. В таких истолкованиях он выглядит скорее как символический, и следовательно, только политический или моральный, преемник идеалов шляхетской демократии, заложенных в Речи Посполитой двух народов. Наследие же Первой Речи Посполитой представляется в таких интерпретациях как наднациональное, надрелигиозное и обращенное непосредственно к идеалам античной демократии в значении основы современных западных демократий. Таким образом, чтобы стать частью сообщества, определяемого такими ценностями, не требуется национальная ассимиляция. Однако для этого включения так или иначе следует признать обобщенный образец интеллигентской пост-шляхетской гражданственности центральным элементом социального порядка.

Завершая рассмотрение темы, следует отметить, что важную роль в формировании современной гражданской модели сыграл революционный момент. Анализируя Французскую революцию, Роджерс Брубейкер назвал три ее измерения, о которых нужно помнить, чтобы разобраться в дискуссии о современном гражданстве. Во-первых, мещанский аспект, касающийся борьбы за равноправие и права на собственность. Во-вторых, демократический, направленный против автономии городов и городского гражданства (переход от привилегий к всеобщему праву, от города ко всей стране). И наконец, национальный, который, несмотря на первоначально космополитическую ориентацию, противостоит космополитизму европейского высшего класса и де-факто создает современное понятие иностранца. Для нас важно то, что господствующим идеалом гражданина в Европе стал мещанин (буржуа) как «центральная» категория, к которой, с точки зрения Брубейкера, в рамках поступательного упразднения привилегий тяготеют как дворяне, так и крестьяне. Новый мещанин определялся через принадлежность к государству и жизнь для государства, а не через связь с городом, как в былые времена. И здесь опять бросается в глаза четкое отличие от Германии, где гражданство не было определено в оппозиции к привилегированным слоям и монархии.

В этом контексте «польская интеллигентская революция» имела как некоторые «мещанские», так и антимещанские (или социалистические, критические по отношению к буржуазии) аспекты. У нее, несомненно, был «демократический» аспект, но ее острие направлялось не против «городского гражданства» (как во Франции), а против «помещичьего гражданства» как главного конкурента «интеллигентского гражданства». Очевидно, что польская интеллигентская революция была также национальной революцией. При этом в ней сочетались очевидный национально-освободительный характер и заметная антиаристократическая составляющая, которую сегодня сильно недооценивают. «Значимым чужим» интеллигентской революции были элиты периода аннексии, получившие привилегии из политико-культурного пространства империй своего времени. Это касалось не только аристократии, но и большой части богатой буржуазии. Во Второй Речи Посполитой такие «космополиты» были сброшены с пьедестала, уступили статус гегемона «национальной» интеллигенции: то ли национально-демократического, то ли левого толка (Zarycki 2013).

Перевод с польского языка Анны Баженовой

БИБЛИОГРАФИЯ

Alexander J.C. (2006) The civil sphere, Oxford: Oxford University Press.

Brubaker R. (1992) Citizenship and nationhood in France and Germany, Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Bukowska X. (2010) Historyczne modele obywatelstwa. O źródłach teoretycznego pomieszania wokół kwestii obywatelstwa z perspektywy tradycji zachodniej cywilizacji. Zoon Politokon1: 8–38. Author.(eds) (1985) Bildungsbürgertum im 19. Jahrhundert, Stuttgart: Klett-Cotta.

Flam H. (1999) Dissenting Intellectuals and Plain Dissenters: The Cases of Poland and East Germany. In: Bozóki A (ed)  Intellectuals and Politics in Central Europe. Budapest: Central European University Press, 19–42.

Garton Ash T. (1991) The Polish revolution: Solidarity, London, New York: Granta Books.

Górny A, Grzymala-Kazlowska A, Koryś P, et al. (2005) Selective tolerance? Regulations, Practice and Discussions Regarding Dual Nationality in Poland. In: Faist T (ed) Dual Citizenship in Europe: From Nationhood to Societal Integration. Hampshire: Ashgate, 147–169.

Heater D.B. (1999) What is citizenship?, Cambridge: Polity Press.

Isin E. F. (1997) Who is the new citizen? Towards a genealogy. Citizenship Studies1: 115–132.

Kocka J. (1999) Asymmetrical Historical Comparison: The Case of the German Sonderweg. History and Theory 38: 40–50.

Łuczewski M. (2012) Odwieczny naród: Polak i katolik w Żmiącej, Toruń: Wydawnictwo Naukowe Uniwersytetu Mikołaja Kopernika.

Marshall T. H. (1964) Class, citizenship, and social development; essays, Garden City: Doubleday.

Meinecke F. (1919) Weltbürgertum und nationalstaat; studien zur genesis des deutschen nationalstaates, München, Berlin,: R. Oldenbourg.

Raciborski J. (2011) Obywatelstwo w perspektywie socjologicznej, Warszawa: Wydawnictwo Naukowe PWN.

Sowa J. (2011) Fantomowe ciało króla: Peryferyjne zmagania z nowoczesną formą,  Kraków:Universitas.

Sowa K. Z. (2012) Szkice o sferze publicznej i polskim społeczeństwie obywatelskim,  Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego.

Walicki A. (2009) Naród, nacjonalizm, patriotyzm, Kraków: Universitas.

Weber M. (1992) The Protestant ethic and the spirit of capitalism, London: Routledge.

Zarycki T. (2009) The Power of the Intelligentsia. The Rywin Affair and the Challenge of Applying the Concept of Cultural Capital to Analyze Poland’selites. Theory and Society 38: 613–648.

Zarycki T. (2013) Aleksander Lednicki i los jego środowiska Polonii w Rosji na przełomie XIX i XX wieku jako zwierciadło przemian polskiego pola władzy. Sprawy Narodowościowe 42/2013: 67–83.

Арман Фернандес. Композиция. 1982Кристиан Болтански. Алтарь лицея Чейза в Вене (в память о погибших в холокосте). 1988Иван Разумов. Без названия. 2012