Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

К 25-летию Школы

Гражданское общество

Точка зрения

К 25-летию Школы

Номер № 73 (3-4) 2017

Проблема национальной идентичности и безопасность*

Рина Кальюранд, директор Lennart Meri Conference (Эстония)

Прибалтийские страны очень часто позиционируются как успешные образцы для подражания в области реформирования. Хотя известно, что в жизни есть и оборотная сторона медали, которая не всегда видна. Но это то, с чем мы обязательно должны справиться, чтобы обеспечить нашим детям будущее.

Я буду говорить о национальной идентичности, так как уверена, что если спрошу у вас, знаете ли вы что-то об Эстонии, то услышу самые разные ответы. Некоторые скажут, что это прибалтийская страна. Другие — что это история успеха на постсоветском пространстве. А кто-то — что это страна, которая известна только русофобией. А кто-то, что это вообще не страна. А кто-то, возможно, возразит: это наиболее современная, прошедшая путь цифровизации страна в Европе. Я думаю, все это в известной степени так и есть.

У всех нас есть представление о том, что мы видим или хотим видеть. Сами эстонцы обычно говорят о себе, что мы небольшой финно-угорский народ, который живет на берегах Балтийского моря. Живет здесь давно, принадлежит к западному культурному пространству и так далее и тому подобное. И чтобы поддержать именно эту точку зрения, расскажу о том, что представляет из себя современная Эстония.

Остановлюсь на двух характеристиках, имеющих отношение к проблеме национальной идентичности. Первая касается нашего языкового и культурного отличия, непохожести. Вторая — идентификации в связи с потребностью в безопасности.

Эстония получила независимость в 1992 году и почти сразу стала формировать свою идентичность. Вернее, две идентичности — национальную и европейскую, опираясь на предыдущий опыт и не исчезнувшую мотивацию, которая помогала нам осознавать свою эстонскость.

История Эстонии короткая. В следующем году мы будем праздновать столетие нашей государственности де-юре, дефакто Эстония существует только 46 лет. А до этого страна была под иностранным правлением. По большей части немецким. И так было почти 700 лет. Но нами правили и шведы, и датчане, и поляки, и царская Россия, и советская империя. Действительно, загадка, как население страны, которое сейчас составляет 1 миллион 200 тысяч человек, выжило после этого и сохранило свою культуру. У нас есть и своя литература, и своя история. Поэтому я думаю, прежде всего язык и протестантская этика сформировали нашу национальную идентичность.

Второй фактор, который помогал нам на пути становления государственности — опыт независимости. К слову говоря, самые бурные события начала XX века, а именно Первая мировая война и Великая Октябрьская социалистическая революция, которую мы называем Русской революцией, привели к созданию государства Эстония, которое существовало 22 года — до пакта Молотова — Риббентропа. И произошло это благодаря эстонскому национальному движению за самоопределение. В это непростое время у Эстонии не было опыта самоуправления и финансовых ресурсов. Но мы сумели самоорганизоваться, и Эстония стала демократической страной. Наша экономика была одной из лучших в регионе. Мы экспортировали мясо-молочные продукты в Великобританию, в Швецию, в Финляндию. Наша литература просто расцвела. Именно этот опыт — память о независимости — был важен для эстонцев в последующие годы — годы советской оккупации, поддерживая дух свободы и стремление к независимости.

Антисоветские настроения и диссидентство были укоренены в культуре и литературе, способствуя одновременно выживанию политической оппозиции. Не говоря уже об эстонской диаспоре, тем беженцам, которые оказались в США, Канаде, Великобритании, Швеции. Собственно, благодаря им республика продолжала оставаться живой, так как, по сути, они представляли страну в государствах, не признававших аннексию Эстонии.

Эстонская республика выжила, и все названное в совокупности подготовило нас к тому, что мы воспользовались открывшейся возможностью, во многом, конечно же, и благодаря Горбачеву, который вовсе этого не намеревался делать, но тем не менее в 1991 году Эстония объявила о своей независимости. И, конечно, после этого ключевым моментом для нас стала безопасность. Я не буду в этой связи говорить о России, поскольку Россия как таковая не воспринимает прибалтийские страны как участников мирового процесса. Думаю, игра идет «поверх голов», и ее целью является новый мировой порядок, а мы просто, что называется, разменная монета. Поэтому буду говорить об Эстонии.

Первый президент независимой Эстонии Леннарт Мери как-то сказал, что безопасность — это как девичество, вы либо сохраняете девственность, либо ее теряете. Во многом наша политика в 90-е годы выстраивалась по такому принципу. После распада СССР страна имела возможность следовать по одному из трех путей. Первый — нейтралитет в финском духе. Второй путь, который перед нами открывался, — тесное сотрудничество со странами СНГ, и прежде всего с Россией. А третий предполагал интеграцию в западноевропейские институты, включая институты безопасности. И фактически сразу стало понятно, что, не имея ресурсов, единственно возможный для нас вариант и гарантия — это европейская интеграция. Вступление в ЕС и в НАТО, так как было необходимо обеспечить одновременно безопасность, стабильность и проведение политических реформ. То есть встал вопрос: как убедить Запад, что мы достойные кандидаты и партнеры, которые могут сидеть с ними за одним столом?

Назову два фактора, обеспечивших достаточно бесконфликтное и быстрое проведение реформ и строительство собственных институтов. Первый — правильно выстроенная риторика политического истеблишмента и президента Леннарта Мери. Представители политической элиты и президент сразу в своих публичных выступлениях ясно заявили, что мы являемся частью Европы, разделяем ее ценности и возвращаемся в родное пространство. И второй фактор, способствовавший успеху, бюрократическая реформа. Вся советская номенклатура была уволена, и на ее место пришла молодежь. Например, мне было 18 лет, когда я начала работать в министерстве иностранных дел, и 19, когда меня направили работать в Норвегию, а потом в Стокгольм. Первый посол, с которым я работала, сказал: «Теперь вы представляете Республику Эстония. Ваша страна не лучше и не хуже, чем вы сами. Потому что вы и есть Эстония». Именно тогда я поняла, что в Эстонии действительно произошло что-то важное, и я должна быть уверена в том, что делаю. Поэтому у нас была слепая надежда и много работы.

Сегодня, спустя 26 лет, Эстония представляет собой государство, которое является членом ООН, Евросоюза, Шенгенской зоны, НАТО, региональных организаций и подписантом всех наиболее важных международных хартий и страной наиболее продвинувшейся в мире по пути цифровизации. У нас есть даже электронное правительство, что инновационно и ново для большинства развитых стран.

Можем ли мы утверждать, что достигли безопасности? Думаю, да. Эстония одна из наиболее интегрированных стран Евросоюза. Но, к сожалению, безопасность не перестает быть проблемой не только из-за России. Проблема международной безопасности настолько сложна и запутанна, что те вызовы, которые стоят перед нами, стоят не только перед Эстонией, но и перед теми организациями, которые мы воспринимаем в качестве гарантов нашей безопасности. Наша стабильность зависит от равных обязательств всех союзников. Их национальные оговорки уже сами по себе приводят к неуверенности. Сегодня и НАТО, и ЕС стоят перед вызовом отсутствия солидарности внутри самих организаций в отношении финансового кризиса, войны в Сирии, непредсказуемости Северной Кореи, брекзита, непредсказуемости президента Трампа. И все это в сочетании с такими явлениями, как информационные войны и кибератаки.

Что меня беспокоит сегодня больше всего? Я сказала в самом начале, что в жизни всегда есть оборотная сторона медали, имея в виду, что в последнее время мы слишком много говорим о безопасности и стали рассматривать все через призму безопасности. Это относится и к Эстонии. Мы перестали говорить о ценностях, которые являются основой нашей безопасности. Похоже, что принципы европейской идентичности все больше зависят от внешних угроз, а не от таких ценностей, как солидарность. Вопросы безопасности порождают страх, и популисты легко на этом спекулируют. Так что проблема не только за пределами границ, но и внутри наших границ.

В том числе и в этом проявляется международный кризис, который разыгрывается в Эстонии несколько иначе, чем в других странах. Когда Россия вторглась в Крым и поддержала сепаратизм на востоке Украины, в Эстонии возникло опасение, что в основном русскоязычной Нарве грозит та же участь. Что «наши русские» постараются использовать такой же сценарий для вторжения в Эстонию или в Латвию. И только тогда мы начали серьезно задумываться о русскоязычном населении, на которое приходится 25–26% от всего населения в стране. То есть 300 тысяч человек. Стоит признать, что мы не занимались их интеграцией. Поэтому говорить о сплоченности нашего общества спустя 20 лет не приходится.

Когда массмедиа в Эстонии освещали этот кризис, вместо того чтобы попытаться успокоить общественность, они фактически провели разделительную линию. Почти в каждой статье говорилось, что русскоязычное население представляет риск для Эстонии с точки зрения безопасности. Конечно, это не очень мудро, если вы хотите его интегрировать. По сути, это был провал эстонского государства, мы не смогли создать атмосферу доверия. Однако я надеюсь, со временем нам это удастся.

Дискуссия

Илья Сураев, Красноярский край:

— Спасибо за выступление. Я имею небольшое отношение к маркетингу и могу сказать, что в Эстонии была не только проделана работа по поиску своей идентичности, но и проведена хорошая маркетинговая кампания в других странах. Я помню эти замечательные ролики и макеты, благодаря которым был сформирован бренд вашей страны. Это довольно редкий опыт. Расскажите, как строился этот процесс презентации.

Рина Кальюранд:

— Я не специалист по связям с общественностью, мне сложно сказать, как происходит брендирование. Я не стала бы говорить о позиционировании страны в контексте маркетинговых изысканий или, если угодно, создания бренда. Cкорее сказала бы о постоянных попытках лоббирования наших интересов, будь то в Брюсселе или в Вашингтоне. Пожалуй, наш президент Тоомас Хендрик Ильвес был одним из наиболее активных поборников интересов страны и не упускал возможности говорить о технологической и инновационной составляющей эстонской экономики с точки зрения цифрового пространства, развития здравоохранения. То есть, если угодно, именно он сыграл немалую роль в создании такого бренда.

Людмила Руткевич, Киев:

— Вы с такой любовью относитесь к своей стране, что вполне естествен мой вопрос. У вас большой опыт, и мне интересно, если вы стали бы президентом Эстонии, какое будущее вы видели бы для своей страны в мире, а также какие инструменты использовали бы для достижения этого будущего?

Рина Кальюранд:

— Интересный вопрос. В Эстонии не так давно был избран новый президент — молодая женщина, кстати. И, безусловно, будь я избрана, я следовала бы тем же курсом, который в настоящее время выбран для страны. А именно чтобы мы гордились не только своими достижениями на мировой арене, но и внутренней политикой. Мне представляется, будь то Эстония или любая другая страна, самое важное — это вера в себя. Идет ли речь об экономике или об участии в международных организациях — ЕС или НАТО, — вера народа в себя. Если этой веры нет, значит, что-то не так. Как поверят в вас другие, если вы сами не верите в себя?

Маленькая страна, что она могла бы сделать в рамках Евросоюза? Эстония, Литва и Латвия помнят и думают о ценностях, может быть, даже больше, чем старые государства — члены Европейского союза. Нередко странам Балтии приходится напоминать им о том, почему вообще создавался Европейский союз. Великобритания вышла из Евросоюза, а Эстония по определению не может себе это позволить. Это экзистенциальный вопрос для нас.

Роман Ларионов, Москва:

— Вы сказали, что на заре независимости Эстония выбрала путь избавления от старой советской бюрократии и о полной фактически ее замене на представителей молодого поколения. В России сегодня, когда говорят о реформировании страны, этот путь тоже обсуждается. Но здесь есть и определенный риск, связанный с тем, что молодежь не имеет опыта, необходимых компетенций. Сталкивалась ли Эстония с таким риском? И насколько может быть успешным этот путь в современной России?

Рина Кальюранд:

— В начале 90-х у нас не было выбора. В Эстонии создавались новые государственные институты и не было кадров. Поэтому вовлечение молодых людей и соответствующее их образование и обучение представлялись единственно возможным путем. Я лично не ощущала, что существовало тогда недоверие к молодым людям. И сегодня, когда Эстония стала институционально развитой страной, мы продолжаем привлекать людей к работе в министерствах и ведомствах на основе их компетентности и образования.

А что касается России и других постсоветских стран, которые не отказались от своей номенклатуры, то, я думаю, они потеряли примерно два поколения или 20 лет ценнейшего времени для реформ. Эти страны были настолько заняты вопросом собственной стабильности, что это лишило мотивации многих молодых представителей гражданского сектора и государственного администрирования. Мне кажется, что систему, особенно в такой стране, как Россия, быстро не изменить. Очевидно, инициатива должна исходить от гражданского общества.

Михаил Хомин, Санкт-Петербург:

— Известно, что три прибалтийских государства получили независимость одновременно. Но Эстония, на мой взгляд, является лидирующим государством на пути реформ и демократизации. Как специалист, в чем вы видите преимущества, почему двум другим прибалтийским странам не удается более эффективно следовать по пути приближения к европейским стандартам?

Рина Кальюранд:

— У нас несколько разные истории и разная политическая культура. В Эстонии элита была достаточно однородной. И решения, принимаемые на политическом уровне, не расходились и не противоречили заданному проевропейскому интеграционному курсу.

В Латвии деньги и политика были всегда гораздо более тесно переплетены. Латыши сами говорят, что их политическая культура в большей степени похожа на российскую. Вопрос сделок и принцип субсидирования политических партий… Не буду говорить, хорошо это или плохо. Но в Латвии большинство политических партий финансируются олигархами. И их деньги нередко имеют сомнительную природу. В результате мы видим в Латвии гораздо более сложные пути нахождения политического консенсуса, эти пути более запутанны и извилисты. Например, 5–6 лет назад в Эстонии Европейский союз поддерживало около 80% населения, тогда как в Латвии — 50–60%.

В Литве опять же отдельная история. Литва не воспринимает себя как малая страна. В известной степени литовцы скорее соотносят себя с Польско-Литовским царством. И в культуре это не может не отражаться, как с точки зрения самовосприятия, так и с точки зрения поиска политических решений и консенсуса.

Ну и, кроме того, эстонцы не слишком склонны к разговорам, мы больше склонны к действиям.

Мужской голос (не представился):

— Пожалуй, важное различие между Эстонией, Литвой и Латвией в характере процесса приватизации. В Эстонии приватизация была прозрачной, по немецкому образцу. Вся советская или «ничья» собственность была передана в фонд, который управлялся прозрачным образом. После приватизации фонд был ликвидирован. То есть фактически путь создателей (капиталистов) фонда прослеживается с первого дня, в отличие от Литвы и Латвии.

И еще. Эстония с точки зрения идентичности воспринималась и воспринимается как нордическая или североевропейская страна, учитывая ее финно-угорскую культуру. Готовы ли вы согласиться с этим положением — о нордических корнях Эстонии — и можно ли этим объяснить успехи страны?

Рина Кальюранд:

— Нордическая страна или североевропейская страна… В свое время у нас велись дискуссии о том, следует ли Эстонию считать таковой. В зале среди нас сидят шведские и финские коллеги. И, мне кажется, они не думают, что подобная идентификация имеет смысл или что она нужна. Мы находимся на другом берегу Балтийского моря, и у нас другая история даже при некой общности культур. С точки зрения ведения бизнеса нам, конечно, проще, я должна это признать, иметь дело с Финляндией, чем, например, с Латвией. Но при этом я не стала бы (это мое личное мнение) требовать изменений в идентичности, наделяя Эстонию исключительным статусом среди балтийских государств. Это вопрос исторического опыта, так что не стоит подобные изменения кодифицировать. После этого мы вряд ли будем лучше понимать друг друга. У нас по сравнению с Финляндией совершенно разные подходы к взаимоотношениям с Россией. Но мы это понимаем и принимаем.

Евгения Литвинова, г. Санкт-Петербург:

— Мои коллеги из «Открытой России» были на семинарах в Эстонии, где знакомились с работой государственных институтов, и убедились, насколько это прозрачно работающий механизм. Вопрос у меня такой. Мне как журналисту интересно, как вы выстраиваете работу с русскоязычным населением в информационном плане? Как работают и должны работать СМИ? Есть ли такое понятие, как позитивная пропаганда? Какую информационную линию вы выстраиваете против российской пропаганды?

И реплика иного содержания. Не так давно умерший Даниил Дондурей, главный редактор журнала «Искусство кино», споря с интеллектуалами 90-х, говорил, что России нужна пропаганда. Ему возражали, что мы не можем повторять опыт Советского Союза. Но в результате те, кто оказался сильнее, переиграли.

Рина Кальюранд:

— Мы решили не заниматься контрпропагандой. Ресурсы, которые вкладывает Россия в пропагандистские инструменты, всегда будут превышать те, что готова инвестировать Европа. А то, что было сделано, в частности, в Эстонии, было сделано поздно и, может быть, неверно. Я имею в виду существующий телевизионный канал на русском языке. Идея этого канала — трансляция местных новостей для русского населения в Нарве и Таллинне.

В Литве и Латвии был другой подход. Там не было вначале даже попытки создания русскоязычного канала, поскольку считалось, что если русские хотят узнавать новости, то пусть смотрят их по-латышски или политовски.

Мне кажется, эстонский подход более выверен и сбалансирован, потому что люди старше 50–60 лет уже не выучат эстонский язык, и то немногое, что мы могли для них сделать, — это создать на телевидении специальную программу на русском языке.

Некоторое время назад мы провели исследование о воздействии русскоязычного канала на русское население Эстонии и о том, в какой мере этот канал влияет на отношение русских к правительству. В этом проекте участвовал также один из ведущих журналистов CNN. Мы были в Нарве и в небольших поселениях на границе с Латвией, где тоже есть русскоязычная община, и пришли к выводу, что русские люди живут в совершенно другом информационном пространстве. Они смотрят в основном российское телевидение, но развлекательные программы, а не политические дискуссии. После работы приходят домой, включают телевизор и смотрят сериал или развлекательную передачу. Однако при этом, конечно же, российская пропагандистская машина достаточно изобретательна и нередко, например, между сериалами запускается новостной блок о событиях на Украине или где-либо еще. Но в основном люди, которые смотрят эстонские или российские каналы, никому не верят. У них нет доверия ни к эстонской контрпропаганде, даже в усеченном варианте, в котором она может существовать, ни к российской пропаганде. Поэтому цель вряд ли может быть достигнута, так как люди попросту блокируют свое восприятие, не желая воспринимать информацию. А молодые люди и вовсе не смотрят телевизор, не читают газет, предпочитая социальные сети. Единственный источник информации для них — социальные сети. Так что смысла в пропаганде, как и в контрпропаганде, я не вижу.

Идрис Юсупов, г. Махачкала:

— Большое спасибо за лекцию, потому что мы мало знаем о прибалтийских странах.

В продолжение предыдущей темы. Расскажите, пожалуйста, о том, как русскоязычное население чувствует себя в прибалтийских странах. Чувствует ли оно себя людьми второго сорта? По-моему, для них есть какой-то отдельный статус неграждан. Ущемлены ли они в каких-то правах? Или сейчас у них есть все права, включая право на получение гражданства? Как вам кажется, к чему эти 25 или 26% русских на самом деле испытывают большую лояльность? К тем ценностям, о которых говорят в Эстонии, или все-таки они больше лояльны к российской ситуации? Можно ли говорить о какой-то интеграции этих людей в эстонское общество? разделяют ли они признанные ценности или остаются диаспорой и пропагандируют другие ценности, хотят другого развития Эстонии? видят ли они себя частью будущей Эстонии?

Рина Кальюранд:

— Очень хороший вопрос. Я думаю, что сегодня ситуация совершенно не такая, какой она была 25 лет назад. Но проблема остается. Я не могу утверждать, что все русские чувствуют себя эстонцами так, как мы хотели бы, чтобы они себя чувствовали. Причины этого — преимущественно социально-экономические, а не политические. Все социологические опросы показывают, что русскоязычные в Эстонии не отождествляют себя с Россией. Они скорее чувствуют себя политически ассоциированными с Европой. И это скорее вопрос культурно-семейных связей, которые у них сохранились с Россией. Проблема в том, что эстонская политическая риторика весьма враждебна к России, что, по сути, ставит русскоязычное население в очень сложное положение. Мы лишили их источника гордости и достоинства, которые крайне важны для нации. Им нечем гордиться, кроме как собственными достижениями. Я думаю, что именно это часто гиперполитизирует отношения между эстонцами и русскими. Если вы не говорите на эстонском языке, тогда пожилые эстонцы скорее всего заговорят с вами по-русски. А вот молодежь русского не знает. Есть несколько вопросов, на которые невозможно найти простых ответов.

Но тенденция развивается в направлении улучшения положения. Эстонское правительство сейчас больше усилий предпринимает, например, для интеграции молодежи. Облегчена процедура получения гражданства. Если говорить о положении неграждан, то для них сегодня есть так называемый серый паспорт. С таким паспортом негражданина можно без визы путешествовать в Россию. А если есть постоянный вид на жительство, то можно путешествовать по Европе. Только для поездки в США люди с паспортом негражданина должны получать визу. Но при этом на них распространяются все гарантии безопасности. Молодые люди с паспортом негражданина не должны служить ни в русской армии, ни в эстонской. Чего еще желать?

Я помню одно интервью с молодым бизнесменом в Нарве, у которого был серый паспорт. Он много путешествовал, ездил в Петербург, где у него был бизнес, потом поехал в Испанию. И у него украли бумажник вместе с паспортом. И он рассказывал, что на него произвело большое впечатление, насколько быстро эстонское посольство помогло ему получить новый документ, благодаря которому он вернулся в Эстонию. И получил там всю необходимую поддержку, которую Эстония может предложить — соцпакет, безопасность, идентичность. После этого он подал заявление на получение эстонского гражданства.

Единственное, чего нельзя делать, имея серый паспорт, — это голосовать во время парламентских выборов. Но опять же, я жила в Швеции 13 лет. И первое, что сделала, когда приехала туда, — выучила язык. Понимаете, это ведь улица не с односторонним, а с двусторонним движением. Та молодежь, которая учит эстонский язык, а потом поступает в эстонский университет, легко интегрируется в общество. Ведь университеты — это сети, которые дают информацию, работу. Так что это вопрос выбора: хотите получить привилегии гражданства, должны взять на себя соответствующие обязательства. Если государство предлагает вам возможности, вы должны ими пользоваться. Да, кто-то вернулся в Россию, некоторые уехали в Великобританию. Как вы знаете, ситуация с миграцией в Европе напряженная. Молодым людям становится все сложнее найти работу в Финляндии, Эстонии, Великобритании. А те, кто остается в Эстонии и кто интегрировался, как правило, не жалеют об этом.

Айнур Гулиева, г. Баку:

— На территории Азербайджана проживают люди около 80 национальностей. И если обратиться к истории, можно увидеть, что все они так или иначе внесли свой вклад в развитие страны. Есть те, кто интегрировался, и есть, например, русские, которые до сих пор не говорят на азербайджанском языке. Мы видим в этом и нашу вину, потому что в свое время, если к нам обращались по-русски, отвечали тоже по-русски. Мы к этому относимся спокойно. И очень ценим, что внесли в нашу культуру национальные меньшинства, включая русских, украинцев, аваров, лезгинов и т.д. Вы сказали, что в Эстонии примерно 26% русского населения. Есть ли какието исследования о том, какой вклад оно внесло в развитие страны? Мы говорим об интеграции и о том, что некоторые не хотят интегрироваться. Получается, что каждый четвертый эстонец русскоязычен, и мне интересен их вклад в развитие страны.

Рина Кальюранд:

— Конечно же, они внесли свой вклад в нашу экономику и в политику. На самом деле из этих 26% русскоязычных только 24% собственно этнические русские, остальные это украинцы, белорусы и другие. Когда вы сопоставляете, например, русскоязычных в Латвии и Эстонии, вы видите, что за ними разная история. В Латвию в 1990-е годы приехало много русской интеллигенции и бизнесменов. Их называют русскими белыми воротничками. В то время как в Эстонии состав русскоязычных совершенно другой. В основном это рабочие промышленных предприятий и служащие, оставшиеся без работы в результате проводившихся реформ, которым взамен ничего не было предложено. Эти люди часто говорят, что они столько лет платили налоги, почему им не дают гражданство. В известной мере это не их вина. И, я думаю, что наше правительство это понимает. В частности, эта проблема решается на муниципальном уровне. Например, были созданы условия, чтобы люди из Нарвы приезжали на юг страны, где есть работа на заводах. Там им предлагают жилье в общежитиях, а на выходные они могут возвращаться домой, где живут их семьи. Или могут переехать в другой район Эстонии на постоянное местожительство, это тоже будет способствовать их интеграции. Я думаю, людям часто просто не хватает предпринимательской жилки. Да, они потеряли работу, у них нет желания куда-то переезжать. Но сейчас очень сложно по ряду причин перенести крупные промышленные предприятия или государственные учреждения в другую часть Эстонии, хотя, я знаю, обсуждается и эта проблема.

Игорь Берестаев, Варшава:

— В продолжение этой темы у меня более конкретный вопрос о русскоговорящих и политике Эстонии. Вы сравниваете три прибалтийские страны, но в Литве, например, есть типичные этнические партии — польские. У них даже польские названия. А в Латвии ни одна партия не называется русской партией. Хотя есть партия Нила Ушакова, который сейчас является мэром Риги. Эта та партия, члены которой и избиратели по преимуществу русскоговорящие. А в Эстонии другая ситуация. Есть эстоноцентричная партия, Eesti Keskerakond (Центристская партия Эстонии. — Прим. ред.), если я правильно произношу. Это не совсем типичная этническая партия, так как за нее голосуют русскоязычные избиратели. Согласны ли вы (это мой первый вопрос) с тем, что это не этническая партия? И второе, почему у вас есть партия для этих «особых» избирателей?

Рина Кальюранд:

— Прежде всего потому, что партия центра в Эстонии занимается социальными вопросами, в том числе и русскоязычного населения. За прошедшие 20 лет она стала платформой, объединяющей русскоязычное население в стране, поскольку ни одна из этнических русских партий не достигла в этом успеха по разным причинам. В Эстонии нет одного лидера, способного мобилизовать всех русскоязычных. Единственный человек, который смог это сделать — Эдгар Сависаар. Он был основателем нашего национального движения, когда Эстония получила независимость. Но теперь его риторика изменилась. В 2015 году на него было заведено уголовное дело, он подозревается в коррупции, и партия центра развалилась. Все политические партии в Эстонии сегодня пытаются обратиться к социально-экономическим проблемам и проблемам образования русскоязычного населения. Зачем нам этническая русская партия, если мы говорим о том, что хотим интегрировать русскоязычных в эстонское общество? Мы должны думать о благосостоянии всех людей Эстонии, ведь не только русское население сталкивается с социальными проблемами, эстонцы тоже. Все, кто живут на периферии, сталкиваются с проблемами. Поэтому порой мне кажется, что мы проводим слишком жесткие разделительные линии. Политика, которую проводит эстонское правительство, касается всех. Важно то, как мы справляемся с проблемами своего общества. Это зависит в том числе и от нашей способности к адаптации, к интеграции, к тому, чтобы научиться новому ремеслу, выучить язык. Я не думаю, что есть какая-то потребность, чтобы была именно этническая партия, которая занималась бы этими вопросами.

Инна Березкина, г. Москва:

— Мой вопрос про безопасность. Однажды я слышала выступление далай-ламы в Лондоне. У него спросили, что можно сделать, чтобы как-то остановить нарастающую враждебность и не допустить противостояния Запада и России? И он ответил: «Перенесите штаб-квартиру НАТО в Москву». Что вы думаете по этому поводу? Рина Кальюранд: — Я слушала прямую трансляцию, когда далай-лама сказал именно это. К слову говоря, в середине 90-х годов вариант такого переноса обсуждался вполне серьезно. Но сегодня, я думаю, даже если Запад пошел бы на этот шаг, Россия отказалась бы. Стратегия России, насколько я понимаю, состоит в том, чтобы выстроить новый мировой порядок с учетом ее интересов. Она едва ли позволит, чтобы какой-либо институт, включая НАТО, что-то диктовал ей.

Проблема Запада в том, что он не может предложить мудрую политику в отношениях с Россией.

Светлана Занко, г. Киров:

— Я обратила внимание на два аспекта интеграции русскоязычного населения. Первый — приятно было слышать, что молодые люди, изучающие эстонский язык, не ограничены в своих правах и могут поступать в любые учебные заведения страны. И второй аспект, который тоже не может не понравиться, — информационная политика, трансляция программ на русском языке, а значит, и возможность русскоязычным людям выражать свои мысли таким образом.

Меня интересует сфера дошкольного и среднего образования. Это, конечно же, очень важно, как родители мы это понимаем. Есть ли возможность отдавать детей в билингвальные школы, например, или детские садики?

Рина Кальюранд:

— Эстония в настоящий момент проводит реформу образования. И скорее всего, больше не будет русскоязычных школ. У нас уже есть переходные школы, где 60% предметов преподается на эстонском и 40% на русском для тех, кто начинает учить русский язык. Это для них сложно, и вначале было много протестов против этой системы: не хватало учителей. Не говоря уже о дополнительной нагрузке на учащихся, потому что они должны изучать и язык, и предмет на этом языке и еще надеяться, что они будут настолько успешны, чтобы поступить в университет. Теперь мы видим, что эти дети очень хорошо адаптировались. У них замечательные результаты. И, честно говоря, когда они заканчивают среднюю школу или университет, имеют преимущество по сравнению с эстонцами с точки зрения рынка труда. В банковском секторе, например, предпочитают нанимать трехъязычных людей — тех, кто бегло говорит по-русски, по-эстонски и по-английски. Эстонские молодые люди, как правило, по-русски не говорят и в силу этого теряют преимущество. Поэтому в этом смысле система уже хорошо работает.

Сейчас ведутся обсуждения в отношении дошкольного образования. Попрежнему у нас отдельные детские сады для русскоязычных детей и детей, говорящих по-эстонски. Идея состоит в том, чтобы интеграция прошла еще глаже, с тем чтобы помочь, скажем так, отдельным группам молодых людей, которые имеют сложности с адаптацией. Поэтому сейчас думают о том, чтобы изменить и все садики, чтобы там только по-эстонски говорили. Конечно, есть частные детские сады, в которых говорят по-русски. Но в муниципальных детских садах, которые финансируются из бюджета, будут говорить только по-эстонски. Вот это будет самый легкий способ для того, чтобы русские дети могли вписаться в общество еще раньше и не чувствовать, что они как-то исключены еще до начала школы.

Жан Кротти. Механические силы любви в движении. 1916