Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Экономика и общество

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 77 (3-4) 2019

Упадок либерализма. Что делать?

Тимоти Гартон-Эш, британский историк

Под определение «либерализм» попадает целый спектр понятий, и далеко не всегда речь идет о действительно либеральных вещах. Чтобы проиллюстрировать этот тезис, достаточно вспомнить Владимира Жириновского или калифорнийских либералов, которые довольно близки к коммунистам. Но и собственно либеральный идеологический спектр достаточно широк. Я бы хотел сослаться в этой связи на труд, изданный у нас в Оксфорде, в котором мой коллега Михаэль Фриден предпринимает попытку классифицировать либерализм на Востоке и на Западе во всех его известных проявлениях.

Не будет преувеличением сказать, что в течение примерно двадцати лет после окончания холодной войны идеи либерализма занимали лидирующее положение в идеологическом спектре не только на Западе, но в известном смысле и во всем мире. Но сейчас это уже не так, что заставляет нас, либералов, задавать вопрос: что же произошло?

Или все развивается по правильному сценарию, и то, что делают Владимир Путин, Си Цзиньпин или Реджеп Эрдоган, представляет собой реакцию на распространение либерализма? В свое время ЦК Коммунистической партии Китая был выпущен документ, цензурирующий СМИ, где были отмечены семь понятий, которые не должны упоминаться в средствах массовой информации, и среди них были «либерализм», «западные либеральные ценности» и «конституционализм». Не означает ли это, что сегодня мы можем говорить об антилиберальной контрреволюции, которая как раз во многом и подтверждает успех либерального перехода, произошедшего в свое время? Ведь исторический опыт показывает, что после волны реакции приходит обратная волна — за реформацией следует контрреформация.

Пример этому — ситуация в Польше, где сейчас активно проявляет себя интеллектуальная и достаточно образованная прослойка молодых людей весьма антилиберальных и скептических антиевропейских взглядов. Одно из объяснений этому можно найти в том, что в течение двадцати пяти лет Польша была территорией так называемого либерального проевропейского дискурса, избыточность которого могла вызвать рост противоположных настроений. Страна представляет собой, на мой взгляд, классический пример тех бедствий и проблем, которые испытывает либерализм. В начале 1990-х в польском правительстве были представлены и левый и правый социальные подходы, но затем верх одержала правая ветвь либерализма, то есть было фактически проигнорировано социальное измерение, что открыло дорогу правому национализму и культурному консерватизму.

Другой пример — Чехия. Я, безусловно, не могу утверждать, что политическое наследие великих общественных деятелей и политиков мертво. Нам известно, впрочем, что президент Гавел потерял популярность в последние годы жизни, но после его смерти вся страна была в трауре и как будто осознала, кого она избрала в президенты. Проблема Чехии в привилегированности политического класса, это пример крайне коррумпированного политического класса, что, кстати, связано, к сожалению, с приватизацией. В свое время в Чехии считали, что темпы приватизации важнее справедливости, качества, она была во многом катастрофической. И в Чехии, когда на выборах представлены крайне правые и в лучшем случае центристы, мы видим тоже фактически восстание против такого политического класса.

Но все эти возможные ответы не объясняют упадка либерализма. Предлагаю обратиться к проблематике либеральных демократий.

Итак, что же происходит с либерализмом?

Прежде всего важно отметить, что мы уделяли слишком много внимания экономике, хотя либерализм это и культура, и социальная политика. Более того, в экономике мы увлеклись одной разновидностью экономического либерализма — так называемым неолиберализмом. Гарвардский экономист Дэни Родрик характеризует это проблематичное понятие как абсолютный приоритет свободного нерегулируемого рынка, глобализации и монетизации. Это именно та версия капитализма, в которой финансовые инструменты, производные активы играют непропорционально большую роль во всем мире. Поэтому логично вспомнить рассуждения Маркса, в соответствии с которыми финансовая олигархия в первую очередь служит интересам капитала, а не трудового населения.

Финансовая глобализация привела мировую капиталистическую систему к финансовому кризису, начавшемуся в 2008 году. По мнению Мартина Вулфа, этот кризис заставляет нас провести аналогию с тем, что случилось с финансово-экономической системой в 1920–1930-е годы. Прибыли были приватизированы, а потери пришлись на долю налогоплательщиков, что в конечном итоге привело к росту неравенства, которого мир не видел уже около ста лет, и как следствие — к возросшему ощущению несправедливости и безнаказанности капитализма в целом и банковского сектора в частности.

Напомню, как в ответ на попытки правительства президента Обамы внести в налоговое законодательство статью, ограничивающую деятельность хеджфондов, один из богатейших людей Америки, Стивен Шварцман, сказал: «Это война. Это подобно вторжению Гитлера в Польшу в 1939 году». Интересное сравнение...

Еще одна иллюстрация. В 2014 году я в Великобритании заплатил больше налогов, чем Facebook: за 2014 год эта компания заплатила налогов 4 300 с небольшим фунтов стерлингов, а я заплатил больше.

Либерализм стал институтом или идеологией элиты, идеологией привилегированных слоев. Нам хочется думать, что либеральная демократия — это устоявшаяся модель развития. Однако элита часто исповедовала либерализм, но далеко не всегда — демократию, тогда как популисты в первую очередь, наверное, заинтересованы в демократии и в гораздо меньшей степени в либерализме. И это ключевой тезис.

Известны свидетельства того, с каким отвращением банкиры с Уолл-стрит относятся к голосованию американцев на выборах, знаем и о мнении про введение образовательного ценза, что определенным образом тоже характеризует отношение элиты к демократии. Это плохо соотносится с современными принципами эгалитаризма в демократии.

Это характерно и для Восточной Европы, где либеральная элита, например польское шляхетство, из которой выросла интеллигенция, испытывало пренебрежение к крестьянству. Подобное есть и в Великобритании. Представители так называемой метрополии, условного Лондона, противники брексита, высказывающиеся против тех, кто голосовал за выход (консерваторы, небогатые люди), — это почти то же самое, что польские шляхтичи по отношению к крестьянам. Мы не можем не считаться с недемократическим либерализмом, он существует: если вы «неправильно» проголосовали на референдуме, либеральная элита предложит вам проголосовать снова.

Один из специалистов, изучающих механизмы популизма, замечает, что популизм можно назвать нелиберальным ответом на недемократичный либерализм. Премьер Венгрии Виктор Орбан явно приветствовал победу Трампа в США и вполне отчетливо говорил о нелиберальной демократии. Конечно, нелиберальная демократия — это сам по себе оксюморон. По сути, то, что мы наблюдаем сейчас в той же Венгрии, стоило бы назвать гибридно-авторитарным режимом. Но говоря для широкой аудитории, я использую термин «нелиберальная демократия», причем в достаточно конкретном, узком контексте. Я не сказал бы сейчас так, например, про Россию. Но такие страны, которые приближались в свое время к либеральной демократии, находятся теперь в процессе отхода от демократии. И мне кажется удобным использовать для этого переходного состояния термин «нелиберальная демократия». Важно понимать, что такое раздвоение, в соответствии с которым «либерализм» становится уделом привилегированных слоев, а «демократия» выступает воззванием другой части общества, не связано только с экономическим неравенством, хотя часто его сводят именно к этому.

Тут есть и другое, более важное обстоятельство, которое можно рассмотреть на примере Германии. Если бы популизм имел отношение только к экономике, то вряд ли каждый из восьми немецких избирателей проголосовал бы за «Альтернативу для Германии». Четверо из пяти проголосовавших за эту партию воспринимают свое экономическое положение как хорошее или очень хорошее. Итак, что же нам остается кроме экономики? Культура.

Оставим в стороне коэффициент экономического расслоения Джини и обратимся к другому типу неравенства, дефициту уважения, когда определенная часть общества остро ощущает дефицит внимания к себе со стороны власти. Вспомним приезд канцлера Меркель в саксонский городок Хайденау, выступающий за «Альтернативу для Германии» после произошедших там выступлений против беженцев и столкновений с полицией. Меркель совершенно проигнорировала популистскую демонстрацию, собравшуюся по случаю ее приезда, и один из демонстрантов сказал корреспонденту журнала «Шпигель»: «Она даже не посмотрела на нас. Она даже задницей своей не посмотрела». Эта лютеранская прямота имеет определенный смысл: «Они не поворачиваются к нам даже своей пятой точкой». 

Итак, можно говорить, что эгалитаристские ожидания оказались попранными в отношении определеных групп населения. Безусловно, здесь играют свою роль образование и география. Одним из лучших показателей того, как, в частности, в Британии проголосует тот или иной человек — за брексит или против, — было наличие университетского образования. И второе — географический фактор. Маленькие города, забытые деревни, постиндустриальные города северной Англии. Много ли мы читали, скажем, в New York Times, как живут жители американского «Ржавого пояса», до выборов президента Трампа? Много ли пишет об этом респектабельная во Франции Le Monde и другие либеральные газеты и журналы?

К дефициту уважения стоит добавить также еще одну тему — политику идентичности. Когда представители Демократической партии США говорят о том, чьи интересы она представляет, они избегают формулировки «мы, народ Соединенных Штатов» и называют более десятка различных социальных групп, ни одна из которых не определяется как «белая раса, представители рабочего класса». В этом дань политической корректности. Два года назад в Германии был проведен опрос, в ходе которого людей спрашивали: «Полагаете ли вы, что в Германии можно открыто выражать свои политические взгляды?» Лишь 57% ответили на этот вопрос утвердительно, то есть почти половина опрошенных не считала, что она может открыто выражать свои политические взгляды. Что отчасти объясняет феномен успеха Дональда Трампа в США и Найджела Фараджа в Англии, которых приветствуют как людей, наконец-то сказавших правду: «Браво! Наконец кто-то это сказал! Наконец кто-то открыто высказался против либеральной капиталистической элиты с ее нелепым политически корректным политическим языком!»

Либерализм, конечно, подыграл этому нарративу, но не столько в Западной, сколько в Восточной Европе. Не так давно по всему ЕС был проведен опрос, в ходе которого нужно было прокомментировать следующее заявление: «У нас так много иностранцев в стране, что порой я сам чувствую себя здесь чужим». В среднем по ЕС мнения разделились фактически пополам — 50% опрошенных сказали, что порой они чувствуют себя чужаками в своем доме, в Германии и Италии — около 70%.

Думаю, очень важно признать это разделение и тот факт, что это неприятие чужаков нельзя объяснить ксенофобией и расизмом. Это напряжение говорит прежде всего о скорости и масштабах изменений, которые мы наблюдаем и которые переживаются людьми таким образом. Летом 2016 года мне довелось беседовать с жителями в Восточном Оксфорде — в прелестной деревушке с большим сообществом иммигрантов, а я агитировал за то, чтобы Британия оставалась в составе ЕС. Собеседниками преимущественно были британцы — выходцы из азиатских мусульманских стран, владельцы маленьких магазинчиков, которые жаловались на «чертовых поляков, восточноевропейцев, которые наводнили наши школы и больницы и забрали у нас всю работу».

Это интересный поворот в проблематике интеграции мусульман в Британии: перед вами британская версия ксенофобии, когда азиаты-мусульмане жалуются на «понаехавших» белых христиан из Европы. И это обстоятельство было решающим аргументом в голосовании за выход Британии из ЕС. Это не «расизм», они сами с ним не сталкивались, это результат слишком массового и быстрого притока мигрантов.

У Фрейда есть прекрасная фраза, что люди живут не по своим психологическим средствам. Мы — либералы, глобализаторы — просим, чтобы люди жили не по своим психологическим средствам, то есть просим слишком многого.

У сторонников Марин Ле Пен был такой лозунг: «Мы у себя дома!» А если бы я должен был ответить на вопрос, в чем смысл этих моих рассуждений, я сказал бы: «Мы, либералы, просто долго игнорировали другую часть нашего общества. Не другую часть мира, кстати, потому что мы часто говорили про другой мир, пренебрегая тревогами своих соотечественников». И получили то, что получили.

Так что же теперь делать?

Мы должны, конечно, держаться либеральных принципов, но быть при этом самокритичными. Это непросто, но стратегия борьбы должна следовать за анализом проблем. Сначала анализ, потом диагноз, а потом рецепт. Чего нельзя делать? Ни в коем случае не предавать свои либеральные ценности или идти на компромисс, несмотря на искушение. У британского политолога Марка Леонарда в 2005 году вышла книжка «XXI век — век Европы», в которой он пишет, что, может быть, Европе стоит уйти от универсализма и сосредоточиться на идее своей исключительности. То есть, может быть, нам стоит думать о Европе как об особом пространстве. Я не согласен с этим. Я по-прежнему готов отстаивать то, что называется «нормативным универсализмом», не антропологическим, потому что либеральные ценности не являются универсалией в антропологическом смысле. Это не тот политический универсализм, о котором мы слышим от Соединенных Штатов и который предполагает, что человек в своем естественном состоянии является либеральным демократом. Нет, это нормативный либерализм. Мы декларируем наши принципы, наши ценности и предлагаем жить, руководствуясь этими ценностями, так как полагаем, что тогда жить станет лучше.

Я считаю, надо называть вещи своими именами. Изучая европейскую историю XX века, можно прийти к выводу, что до 1989–1991 годов за сердца европейцев продолжали конкурировать три идеологические доктрины: коммунизм, фашизм и либерализм. То есть на протяжении почти века было непонятно, какая из них одержит верх.

Однако очевидно, что идеологическая конкуренция служит залогом нашей честности, а утрата конкуренции сыграла свою роль в укреплении либеральной гордыни, охватившей многих людей. Конкуренция нужна, потому что даже правильные идеи могут восприниматься как предрассудки, если они не подвергаются критическому анализу. Джон Стюарт Милль говорил: по поводу предметов, о которых возможны различные мнения, истина достигается не иначе, как через сравнение противоположных аргументов.

Со своей книгой «Свободная речь: Десять принципов связанного мира» за полтора года я объездил восемнадцать стран, отстаивая либеральные ценности.

Турция, Египет, Китай, Индия, вся Восточная Европа — в каждой из этих стран свобода слова подвергается нападкам. При этом, разумеется, там есть диссиденты, ученые, экспертные центры, молодые люди, защищающие либеральные ценности. Во время этого путешествия, признаюсь, я почувствовал себя оказавшимся, условно говоря, в начале 1970-х годов в Восточной Европе. То есть до Хельсинки, до «Солидарности» и т.п.

Что мы можем сделать для этих стран? Постараться обеспечить притягательность собственного общества, которое можно назвать магнитом Европы, — сделать его более открытым и устойчивым. Либеральный подход не только должен проявить себя в узком, экономическом, смысле решения проблемы неравенства, например изменения системы налогообложения, но и задумываться о преодолении культурного неравенства. И конечно, необходимо учитывать воздействие цифровой революции, развитие технологий и искусственного интеллекта. Все это уже в краткосрочной перспективе приведет к неизбежному сокращению рабочих мест. В связи с этим либеральные эксперты должны думать о концепции универсального гарантированного дохода и о том, как она может быть реализована. Другая проблема — массовая миграция, переселение людей, которое нужно научиться контролировать. В теории либеральное общество должно быть открыто для всех и каждого, но в жизни все гораздо сложнее. Необходимым условием либеральной демократии, безусловно, является умение контролировать передвижение людей, товаров и услуг. Мы провели исследование в Оксфорде, чтобы оценить интеграцию мигрантов в пяти ведущих западных демократиях: США, Канаде, Франции, Германии и Великобритании. Какая страна проявила лучшие результаты? Конечно, Канада. Но не потому, что это страна с обширным опытом мультикультурализма в обществе. Мы обнаружили, что скрытый ключ успеха Канады в том, что она единственная из пяти стран, которая способна эффективно контролировать миграционные процессы. Почему? Благодаря географии. В США около 30 миллионов нелегальных мигрантов. Даже не представляю, какова статистика в Британии. И только Канада имеет ясную испытанную десятилетиями политику управления миграцией. Без доминирования какой-либо одной из этнических групп. Джастин Трюдо может лично встречать иммигрантов в аэропорту, может сказать: «Мы в отличие от Дональда Трампа готовы принимать из Сирии 30 000 человек, у нас нет проблемы по этому поводу, потому что все под контролем». Мы же, поддавшись оптимизму, в свое время сделали две стратегические ошибки — создавали Европейский валютный союз и Шен-генское соглашение. Открыли внутренние границы и не обеспечили безопасность внешних границ.

В заключение вернусь к теме отчуждения. Либерализму свойствен технократический язык, который заставлял людей почувствовать, что они чужие на празднике жизни. Один мой друг, как-то выступая с сообщением о брексите в ратуше Ньюкасла на севере Англии, стал говорить про ВВП, и одна пожилая дама встала и сказала: «Господин профессор, вы говорите про ВВП, но это не мой ВВП. Это ваш ВВП». Это абсолютно убийственный аргумент. Разговоры о ВВП, процентах понятны элите, и это понял, например, Трамп, который не говорит на языке элит и технократов. Он говорит на языке людей, выпивающих в баре и смотрящих спортивные каналы. Это язык не столько разума, сколько эмоций и чувств. Напомню, как Обама в ответ на упрек Трампа, что он родился не в США, опубликовал свое свидетельство о рождении. И Трамп тут же отреагировал: «Многие люди чувствуют, что это не настоящий документ, они не думают, а чувствуют!» Для общественного мнения, конечно, важны чувства. Примерно 40–45% американцев и сегодня не уверены, где все-таки точно родился Обама.

Найти язык, который будет больше апеллировать к эмоциям населения, это серьезный вызов и для политиков, и для интеллектуалов, и для журналистов. Но при этом важно, конечно, не оказаться в так называемых сурдокамерах, когда вы пишете замечательные статьи, выходите в эфир, но все это не распространяется дальше круга единомышленников.

Фернан Леже. Сотворение мира. 1923Жоан Миро. Натюрморт. 1922–1923