Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Экономика и общество

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 77 (3-4) 2019

Неразрешимая политическая трилемма: суверенитет, глобализация и демократия*

Роберт Скидельски, член палаты лордов парламента Великобритании, почетный профессор университета Warwick, член Британской академии

Мы вступили в серьезную политическую ситуацию: откат в ряде стран с установившейся демократической традицией. Я говорю о так называемых промышленно развитых странах, которые достигли того, что мы называем либеральной демократией. Сегодня, конечно, понятие развитых или развивающихся стран во многом размыто и потеряло смысл. Но считается, что со времени эпохи Просвещения мир развивается в одном направлении, я бы сказал даже не в гегельянском, а в эволюционном смысле — от варварства к цивилизации, от суеверий к науке. Это колоссальный червь, который упорно роет туннель, пробиваясь вперед.

Ценности Просвещения никогда не подвергались сомнению. Но вопрос в том, кого можно назвать подлинными наследниками этой эпохи. Единоутробными братом и сестрой Просвещения принято считать либеральную демократию и марксизм, хотя цели у них, безусловно, разные. В капиталистической демократии речь шла о свободе предпринимательства, у диктатуры пролетариата была цель отменить систему частной собственности на средства производства.

Я говорю об идеологической борьбе в XX столетии, и вам о ней известно. Но мне также надо сказать несколько слов о фашизме. Как фашизм вообще входит в это уравнение, в это соперничество интеллектуальных течений? Это тем более существенно, что сегодня мы наблюдаем рост неофашизма, в том числе укорененного в определенных течениях, которые присутствуют в наших обществах с начала XX века.

Фашизм воспринимался как атавизм, как отход от идей Просвещения. В действительности это несколько упрощенная трактовка. Следует понимать, что фашизм фактически желал использовать науку в варварских целях, он заслуживает весьма пристального внимания как экзистенциальное явление. Но фашистский вызов либертарианству и демократии был явлен, в частности, и в строках Джорджа Оруэлла, который писал, что красота человеческого существа и духа во многом выражается именно в противодействии страху, ужасу и бедствию. И когда мы говорим об идеальной механической эффективности, мы фактически отказываемся от идеала мягкости. Мягкость считается отвратительной, и в связи с этим прогресс все чаще сосредоточивается в некой вершине, которая, как мы надеемся, никогда не будет достигнута. Это парадокс, о котором писал Оруэлл (George Orwell: ”Notes on Nationalism”. Первая публикация: Polemic. — ВБ, Лондон. — май 1945 г.). С одной стороны, отвращение и восстание, олицетворенное либерализмом, с другой — это, конечно, совершенно чудовищный конец, постигший фашистские системы в ужасе и пламени Второй мировой войны.

Спустя еще несколько десятилетий потерпела крушение коммунистическая система. И марксизм как правящая идеология фактически сошел со сцены истории. По мнению многих исследователей, начиная с Фрэнсиса Фукуямы (Фукуяма, Фрэнсис, «Политическое устройство и политический упадок: от индустриальной революции до глобализации демократии», или «Конец истории и последний человек» (The End of History and the Last Man) (1992), либеральная демократия достигла триумфа и ознаменовала «конец истории». Либерализм предполагался некоторыми авторами как конечная стадия развития человеческой формации и общественно-политического устройства. В соответствии с этим взглядом либеральная демократия вкупе с капитализмом воспринималась, во-первых, как лучшая гарантия научно-технического прогресса. А во-вторых, она признавалась единственной моделью удовлетворения универсального требования гуманной составляющей человеческой природы и нашей цивилизации. Все остальные идеологические течения от империализма колониального периода до фашизма и коммунизма представляли собой откат или отвержение гуманизма в человеческой природе.

Эти суждения во многом соответствовали духу 1989–1990 годов, когда оппозиция так называемой западной модели рассыпалась. Однако слабости такого понимания истории состоят в следующем.

Первое — это идентификация либеральной демократии с рыночным механизмом. Подразумевается, что рыночная экономика — это естественный компонент либеральной демократии. В то время как эта связка была практически случайной, потому что рыночные отношения существенно отличаются от принципов политического либерализма. Рынок предполагает справедливость в обмене товарно-денежными активами в условиях конкурентной борьбы, тогда как политический либерализм в гораздо большей степени отождествляется с правосудием, а не с исходом конкурентной борьбы в процессе свободного обмена.

В контексте социальной демократии политический либерализм во многом соотносится с равенством, в том числе с равенством возможностей. Рыночная система не подразумевает справедливости в правовом смысле. Она может обеспечивать справедливость процесса, но не социальных условий этого процесса. Тогда как политический либерализм подразумевает справедливый результат каких-либо действий в социуме (по крайней мере в теории). Не существует абсолютно справедливых конкурентных рынков, поэтому рыночные отношения как таковые не свободны от ряда особенностей, в том числе тех, о которых писал Паоло Савона в недавно опубликованной работе. Савона — интересный автор, он был итальянским министром по европейским делам.

Савону интересует эффект противоречий в политической триаде. В частности, он пишет, что рыночная система сегодняшнего капитализма, концентрация в руках избранных огромного богатства вызывает снижение внимания к чрезвычайно важным последствиям, которые, в свою очередь, искажают коллективное адекватное восприятие демократии, рынка и государства. Савона утверждает, что, когда рыночные отношения компрометируются, тень падает и на другие члены триады.

Вторая слабость тезиса Фукуямы состоит в том, что он абсолютно западноцентричный. Для Джона Грея (рецензент Фукуямы, британский политический философ, профессор-эмеритус «Лондонской школы экономики и политических наук». — Прим.ред.) крушение коммунистической системы было частью всемирного процесса. И здесь я вынужден отметить пессимистичный взгляд на мир — западная цивилизация находится в состоянии упадка, а исламская и азиатская цивилизации находятся на подъеме. Поэтому приходится прибегать к тезисам социалдарвинизма и попыткам перенести теорию естественного отбора и конкурентной борьбы на социальные процессы.

Фукуяма полагал, что такие части света, как, например, Ближний Восток, еще не дошли до конца истории. Он предполагал, что они еще долго будут двигаться к состоянию Запада, а Россия и другие страны Восточной Европы очень скоро присоединятся к нему. Сегодня эти воззрения представляются нам достаточно примитивными, наивными и исторически несостоятельными.

В политологии существует такое понятие, как Path Dependence — зависимость от пройденного пути. В России бытует представление о некоем своем, третьем, пути развития. Вопрос в следующем. Идет ли речь о каком-то особом пути? Если у страны есть какие-то исторические одежды, то страна не может их сбросить и отказаться от условного своего пути.

Прежде чем обратиться к формальной теории трилеммы, позвольте напомнить, что такие крупные исследователи, как Ральф Дарендорф*, также подвергали сомнению тезисы Фукуямы. Дарендорф писал, что создание богатства и политическая свобода в прошлом часто шли рука об руку. Сегодня социальную солидарность, производство богатства и политические свободы далеко не всегда можно считать попутчиками. Зачастую рыночная экономика вступает в противоречие с либеральной демократией, как в ряде европейских стран. Казалось бы, речь идет об интегрированном рынке, который основан на национальной политике. Но разрыв между тем, к чему стремится демократическая политическая система, и тем, что генерирует рынок, очевиден.

Формальная политическая теория трилеммы изложена в работе Дэни Родрика в 2007 году*.

Он полагает, что мы не можем эффективно сочетать демократическую политику, национальный суверенитет и экономическую глобализацию. Если во главу угла ставить глобализацию, то нужно отказаться либо от национального государства, либо от демократической политики. Если делать ставку на демократию, то придется выбирать между национальным государством и экономической интеграцией. Наконец, если сохранить национальное государство, следует выбирать между экономической политикой и экономической интеграцией. К сожалению, сегодня очевидна неизбежность выбора альтернативных путей развития.

Я не могу сказать, что мы живем в мире сделок. А политика часто воспринимается в контексте сделок, компромиссов или, наоборот, в контексте нечестного обмена. Дэни Родрик говорит о трагической, по сути, трилемме, которую мы наблюдаем в смысле политического, если угодно, цугцванга. Речь идет о невозможности сделать правильный ход и соединить адекватно все три необходимых элемента. Демократическая политика может быть совмещена либо с экономической интеграцией, либо с планетарным правительством. В случае создания планетарного правительства мы можем говорить о планетарной демократии, но тогда придется отказаться от национального государства. Таким образом, возможно сочетание двух, но не трех элементов из трилеммы.

Суверенное национальное государство подразумевает другие возможности. Оно может быть согласно на международную интеграцию, но за счет экономической политики. Вот вторая часть этого уравнения. И мы понимаем, что политика в этом случае остается национальной. И еще есть вариант, когда национальный суверенитет может сочетаться с демократической политикой, но, увы, за счет экономической интеграции. В своей статье Родрик пишет, что сочетание демократической политики и экономической интеграции совершенно невозможно, потому что планетарная демократия также совершенно невозможна. Мы просто не можем ожидать, что планета Земля придет к планетарному правительству или к всеобщей политической системе.

Альтернатива состоит в том, чтобы национальное государство и глобализация комбинировались так, как это было в XIX веке. Хотя бы потому, что в этих, с точки зрения некоторых наблюдателей, благословенных государствах попросту не было демократии в той мере, в какой мы наблюдаем ее сегодня. Там присутствовал очень высокий избирательный ценз, что, как известно, приводило к росту социального недовольства и массовой эмиграции в Соединенные Штаты, в частности. Предполагая невозможность первого и второго вариантов, национальный суверенитет может сочетаться с демократической политикой лишь за счет экономической интеграции. Это приводит к тому, что в этом контексте применимы протекционистские тарифы, контроль над капиталом и контроль над миграцией. Таковы составные части трилеммы Дэни Родрика.

Господин Родрик очень разумный человек, и он с сожалением думает о том, что мы попали в такие жесткие, фактически нереализуемые альтернативы. Поэтому он предлагает компромисс, который назвал внедренным либерализмом. В 1945 году великие державы пришли к общему мнению, что мир больше не может жить так, как в XIX веке, мир не может допустить еще одного Гитлера. В результате государства согласились на ряд кодексов в экономической системе, а ООН воспринималась как своего рода эмбриональное планетарное правительство. Мы знаем, что это не сработало, но так или иначе мы видим в этом некий путь к воплощению решения трилеммы. Родрик оставляет открытым вопрос о том, существуют ли дееспособные формы демократической легитимности помимо и вне «демократических стран». Европа является прекрасным примером возможных вариантов.

Теперь я перехожу к решению Великобритании о выходе из ЕС в результате плебисцита в 2016 году. Мы не знаем, что произойдет в ближайшие месяцы и не очень хорошо отдаем себе отчет в том, что происходило в течение двух прошедших лет по мере того, как разворачивалась сага о брексите. Мы хотели выйти, но не смогли, решали, как именно выходить и стоит ли выходить вообще. Мы могли бы назвать это самым крупным экспериментом в период глобализации, который продолжается и поныне. Это, конечно, ограниченный эксперимент, поскольку он не распространился на весь мир, но все же затронул 28 стран Евросоюза.

В Евросоюз принимают не все страны, у него нет четко определенных границ, так что это довольно эфемерное образование, которое я назвал бы добровольной империей, если угодно. Это единственная имперская система, которая основана на добровольном согласии. В Европе бывали империи и до этого, они были по всему миру, но не было империй добровольных. Страны ЕС пошли на добровольные ограничения, чтобы реализовать свободу торговли без границ, передвижения капитала, человеческих ресурсов и услуг, они согласились передать Брюсселю часть суверенитета. Соответствующие соглашения заключили национальные правительства, отвечая перед избирателями, которых, строго говоря, и не спрашивали. Поэтому это весьма слабое подобие ответственности перед избирателями.

Европейский союз похож на государство, не так ли? У него есть флаг, есть парламент, есть совет министров и прочие атрибуты государства. Но это фейковое государство, если угодно, и поэтому у него нет политической легитимности. Проходят выборы в общеевропейские институты, и сейчас явка немного повысилась, но все равно она много ниже, чем на выборах в национальные парламенты. И ни один из институтов ЕС не имеет того, что в политической терминологии мы называем полномочиями, и теоретически страны — члены ЕС даже эти полномочия могут отозвать.

Чисто внешне кажется, что для Великобритании трилемма не так актуальна, поскольку мы не входим в еврозону. Это значит, что страна сохраняет многие инструменты, связанные с национальной независимостью, в том числе в экономике. Она может девальвировать курс национальной валюты, например. Она также может вести любую налоговую политику, имеет свой Центральный банк, который может печатать собственную валюту. Великобритания сохранила многие национальные элементы управления страной, у других стран ЕС этого нет.

Британия и так пошла на меньшие уступки в отношении национального суверенитета, откуда же тогда такая поддержка брексита? Сложно ответить на этот вопрос. Действительно ли Британию так уж связали по рукам и ногам отношения с ЕС, чтобы она так возжелала выхода из союза? Просто многим представляется, что Брюссель полностью управляет национальным суверенитетом не только британцев, но и всех европейцев. Такой разрыв в восприятии и есть одна из причин брексита. Есть и другие аспекты того, почему Великобритания решила, что ее полностью лишили суверенности. Первая состоит в том, что суверенитет парламента и короны был частично ограничен. Фактически правительство само себя ограничивало международными договорами, которые было невозможно отозвать. Идея суверенитета парламента и короны попросту встроена в мышление британцев, поэтому у многих правоведов, у многих законников относительное ограничение суверенитета вызывает озабоченность и отторжение. Это же можно сказать о Германии. Конституционный суд используется именно для того, чтобы частично ограничить полномочия Европейской комиссии в Брюсселе, которая, в свою очередь, пытается ограничить немецкий Центральный банк. И это только один из аспектов.

Есть еще одна группа, которую условно можно назвать тэтчеристами. Они думают, что Европа — это демократический монстр, который просто душит дух свободного предпринимательства. В последний год своего премьерства Маргарет Тэтчер ездила в Брюгге, где выступила с речью. Она сказала: «Мы пока еще не восстановили свободный рынок в Великобритании. И как только мы попытались это сделать, его сразу задушила брюссельская бюрократия». Все современные тэтчеристы полагают, что ЕС буквально душит остров свободы и предпринимательства.

И третья проблема — право не допускать в страну мигрантов. Этого права Британия лишилась, поскольку подписала договор о свободе перемещения.

Дэни Родрик, являющийся изобретателем термина политической трилеммы, делает следующие выводы. ЕС должен был управлять общим рынком, но давно вышел за рамки того, что мы называем политической легитимностью. Европейский проект действительно высасывает кровь из национальных институтов, никак не компенсируя это чем-либо легитимным на общеевропейском уровне. И один из способов решения этой проблемы — создание общеевропейского государства. Именно это, кстати, и предложил Янис Варуфакис, тогдашний министр финансов Греции, говоря о Соединенных Европейских Штатах с парламентом, перед которым отчитывался бы выбранный президент еврогосударства.

Если вы желаете подлинной демократии в ЕС, следует создать подлинное европейское государство, должна быть исполнительная власть, которая отвечала бы перед европейским парламентом. А раз этого нет, Европейскому союзу всегда будет не хватать этого компонента политической легитимности. Поэтому такие люди, как Эндрю Адонис и Уилл Хаттон, которые руководят в Британии кампанией, за то, чтобы остаться в Евросоюзе и создать Соединенные Штаты Европы, и они задаются вопросом: возможно ли это, реально ли? Ну да, можно попробовать, но Германия этого не желает. Германия является наиболее мощной страной ЕС и имеет право вето. Почему же Германия этого не хочет? Потому что именно Германии придется больше всех заплатить за то, чтобы создать и удержать это государство в качестве единого целого. Германия — единственная страна в Европейском союзе, где большой профицит бюджета. Поэтому немцы не хотят становиться лишь одной из 28 стран, чьими деньгами будет свободно распоряжаться европейское правительство.

Еще одна проблема — ослабление позиций Ангелы Меркель внутри Германии. Меркель, как и госпожа Мэй, вынуждена будет уйти. Почему ее позиция так ослабла? Потому что она в 2015 году позволила принять в стране миллион беженцев из Сирии. И это напрямую привело к победе партии «Альтернатива для Германии», получившей 13% на парламентских выборах. У нее теперь 90 мест в бундестаге.

Хотелось бы воздержаться от политических параллелей, но тем не менее я их проведу. Партия национал-социалистов Гитлера получила всего 2% голосов на выборах в 1928 году. Но на выборах в 30-м году у нее уже было 8% и 32% на выборах в 1932 году. Мы должны быть очень осторожны с подобными сравнениями, никого, подобного Гитлеру, в Европе даже близко нет. Говорят, что история никогда не повторяется, но также говорят, что история рифмуется.

Итак, брексит — это наиболее яркий пример того, как действует трилемма. Но это не единственный пример. Сегодня по всему миру мы наблюдаем бум популистов, выступающих против либеральной экономики и политики. Дональд Трамп — как раз продукт так называемого ржавого пояса в Соединенных Штатах Америки. И в Европе, и по всему миру у Трампа есть сторонники. В Венгрии у власти популист — Виктор Орбан. Есть Маттео Сальвини — наиболее мощный политик в Италии, один из лидеров «Лиги Севера», которая получила довольно много голосов на последних выборах в Европарламент. Это никак не либералы — они против ЕС, против миграции. Они так или иначе хотят, чтобы их страны вернули контроль над своими границами. В прессе пишут о левых популистах, о правых популистах, но в действительности и те и другие согласны во многих вопросах. Поэтому я еще раз хочу сказать, что, когда мы думаем об истории, вспоминаем о фашизме, мы помним, что в нем сочетались и элементы разных программ с левой стороны, и национализм, свойственный правым. Подобную комбинацию политических векторов мы наблюдаем и сейчас.

Переходя к выводам, вновь процитирую Паоло Савона: «Капитализм имеет некий встроенный инстинкт, который всегда зовет к миру без границ». Капитализм не терпит государств, вмешивающихся в дела рынка. Для всех приверженцев рынка границы являются лишь препятствиями, мешающими свободному обмену. Савона отказывается от аргумента Родрика о невозможности совмещения демократии и экономической интеграции. Тем самым Савона обнаруживает, что является левым социальным демократом. Его аргументация состоит в том, что неприменимость демократии является не только результатом глобализации, но также и следствием того, как устроены институты, которые запустили саму глобализацию. Не то чтобы глобализация отвергла демократию, но олигархи, контролирующие глобальные рынки, считает Паоло Савона, являются новыми суверенами мира. Он называет их коллективными законодателями. Он утверждает, что миром сегодня управляют всего лишь 15 теневых суверенов. Вполне возможно, что существует сеть финансовых, экономических институтов, которые олицетворяют верховенство права, но, с другой стороны, они же сами это право и формируют! Они поддерживают те законы, которые им выгодны. Вот так Савона воспринимает глобализацию. То есть не сама глобализация, а «финансиализация» и «олигархиализация» являются врагами демократии. С олигархами нельзя справиться, как раньше расправлялись с королями, например. Им нельзя отрубить голову, поскольку они тут же отрастят новую, как у гидры. И у них действительно власть и сила, поскольку они обладают возможностью сокращать финансирование властных институтов, которые, вполне возможно, пожелали бы их как-то контролировать.

Так система работает по крайней мере в странах Средиземноморского бассейна. Когда средиземноморские страны начали вести политику, которая не понравилась рынку облигаций, греков просто ограбили. Греки должны были дополнительно заплатить 35% за просроченную задолженность по долговым обязательствам. Такова власть, как утверждает Савона, этих финансовых институтов.

В действительности это вопрос политического выбора. Демократии должны решить: или защищаться, или сдаваться. Но нельзя сказать, что есть непреодолимые препятствия на пути демократии, так что в конце концов позиции Савоны и Родрика сходятся — окончательной целью всех наших социальных институтов должно стать создание и поддержание системы свобод. И демократия, и национальные государства, и сами рынки — все должно способствовать поддержанию свободной системы. Каждый из институтов должен поддерживать баланс. Савона считает, что следует сделать перебалансировку внутри триады: это вопрос политического выбора и политической воли.

Но кто и как это будет делать в мировом масштабе? Даже в европейском масштабе? Здесь сознание оптимистов затуманивается, потому что те, кто поддерживает идею баланса, говорят о необходимости объединения против власти теневых олигархов. Раньше был лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», а теперь — «Народы всех стран, объединяйтесь». Как вы думаете, это реалистичный проект?

Является ли всплеск популизма и неофашизма результатом того, что система не смогла контролировать финансовую олигархию? Или мы все же не отказываемся от идей Просвещения? Или же нам по-прежнему сложно признать, что жизнь ставит перед нами трагический выбор и речь идет не о выборе между хорошим и очень хорошим, а о том, что часто хорошее идет рука об руку с дурным? Противоречия содержатся в нас самих. Из этого следует, что будущее не так полно надежд, как мне бы того хотелось.

Робер Гобер. Без названия. 1991