Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Россия и Запад

Власть и общество

Закон и право

Регионы России

Точка зрения

Личный опыт

Из отечественных изданий

Наш анонс

Nota bene

№ 3 (56) 2011

Московско-ленинградская экономическая школа. Очерк истории

Сергей Васильев, член правления, заместитель председателя «Внешэкономбанка»
Под московско-ленинградской экономической школой я имею в виду группу молодых экономистов из Москвы и Ленинграда, которая в начале 90-х в составе первого правительства России проводила основные экономические реформы и которая весьма условно называется «командой Гайдара», поскольку он был самым авторитетным ученым в этой группе. Постоянное общение, а также то обстоятельство, что практически все участники школы сформировались интеллектуально до знакомства, позволило им очень быстро продвинуться в понимании закономерностей развития советской экономики и сформулировать повестку дня экономических реформ.

Маркером этой школы стала так называемая теория административного рынка. Вопреки широко распространенным в то время взглядам о том, что в плановой экономике нет рыночных отношений, сторонники этой теории утверждали, что они в ней существуют, но несколько иного характера. Да, говорили они, в стране нет товарных и финансовых рынков, зато есть рынки административные. И в качестве примера ссылались на отношения, возникавшие между Госпланом и министерствами при разработке и реализации годовых планов. Госплан требовал улучшения плановых показателей, а в ответ на это министерства ссылались на нехватку ресурсов и требовали выделения дополнительных «фондов». Примерно так же строились тогда и отношения между обкомами партии и предприятиями аграрного комплекса. Административный торг по вертикали здесь дополнялся бартерными отношениями по горизонтали.

В Москве ядро этой группы составили сотрудники лаборатории ВНИИ системных исследований: Егор Гайдар, Петр Авен, Олег Ананьин и Вячеслав Широнин. В Ленинграде — участники семинара молодых ученых в Инженерно-экономическом институте под руководством Анатолия Чубайса: Григорий Глазков, Юрий Ярмагаев и автор этих строк. Позже в состав московской команды вошли Константин Кагаловский, Ирина Евсеева, Виталий Найшуль, Сергей Глазьев, Алексей Улюкаев. Ленинградскую команду пополнили Сергей Игнатьев, Михаил Дмитриев, Андрей Илларионов, Борис Львин, Алексей Кудрин, Симон Кордонский из Барнаула и Сергей Павленко из Новосибирска. Объединяющим началом участников этой группы к 1985 году было понимание, что в стране возможен переход к рыночной экономике, не без интеллектуального влияния косыгинской реформы — предпринимавшихся попыток перехода к хозрасчету и идей рыночного социализма. А также хорошее математическое образование, полученное на отделениях экономической кибернетики, которые закончили многие участники команды, и знание английского языка, что открывало доступ к западной экономической литературе.

И, во-вторых, скептическое отношение к господствовавшему на Западе направлению экономической теории, сформировавшемуся в общих чертах к середине 60-х годов, когда был достигнут компромисс между сторонниками неоклассической экономической теории и кейнсианцами, так называемый неоклассический синтез. В его основе лежит теория общего экономического равновесия. Суть ее в том, что на свободном рынке производящие и потребляющие агенты максимизируют свою функцию полезности и обеспечивают установление общего равновесия и равновесных цен. И в это же время в советской экономической науке сложилась симметричная концепция, которая называлась теорией оптимального функционирования экономики. Ее суть состояла в том, что если в социалистической экономике все посчитать, а потом директивным путем назначить равновесные цены, то предприятия, максимизируя свою прибыль, придут к тому же равновесию. Это было крамольно (ведь можно было обходиться и без директивных планов!), за это увольняли из институтов, но нашему поколению экономистов она казалась совершенно неудобоваримой. Было ясно, что предприятия не максимизируют прибыль, а плановые органы — функцию общественного благосостояния, потому что было непонятно, что это за функция.

По большому счету нас не удовлетворяла ни советская, ни западная экономическая теория, в которую после войны стали интенсивно проникать математические методы. В определенном смысле экономика стала наукой, только когда в ней появилась математика и возможность строгого доказательства. Но изящество используемых экономических моделей маскировало исходную нереалистичность тех предпосылок, на которых они строились. Экономисты понимали ограниченность базовых моделей общего равновесия и пытались их усложнять, вводя гипотезы о несовершенной конкуренции, о неполной информации, но чем сложнее становились предпосылки, тем менее содержательными оказывались выводы. Короче говоря, этот подход нас тоже не удовлетворял.

Теперь о том, какие советские и зарубежные экономисты повлияли на формирование московско-ленинградской школы. Первым стоит назвать венгерского экономиста Яноша Корнаи, сейчас он основательно забыт. В 1970 году вышла его книга «Антиравновесие», в которой он довольно жестко критиковал неоклассическую теорию. Но международным бестселлером стала «Экономика дефицита», опубликованная в 1980-м. В этой книге Корнаи бесстрастно исследовал функционирование социалистической плановой экономики. Ключевой политический его вывод был совершенно убийственный: в социалистической экономике всегда будет дефицит. Если вы хотите построить экономику без дефицита, должны приватизировать предприятия. Называлось же это концепцией нежестких бюджетных ограничений. Суть аргументации состояла в том, что, даже функционируя в рыночных отношениях, социалистические предприятия всегда чувствуют за своей спиной поддержку государства и поэтому не стремятся к повышению эффективности и предъявляют завышенный спрос на ресурсы. А повышенный спрос — это всегда дефицит.

«Экономика дефицита» стала своего рода библией молодого поколения экономистов. Эффект этой книги был очень сильным, потому что она вызывала однозначную реакцию: с социализмом должно быть покончено. С точки зрения академического подхода было важно, что Корнаи отказался от постулата «неоклассического синтеза», согласно которому цены являются основным инструментом экономической информации. Он утверждал, что в экономике существует большое количество неценовых сигналов, отказался от описания функций полезности хозяйствующих субъектов и перешел к изучению их поведения по принципу «внешнее воздействие и реакция на него», что позволило конструировать более гибкие поведенческие модели. Все это нашло живой отклик в нашей среде.

Второй человек — Иван Михайлович Сыроежин, в те годы заведующий кафедрой экономической кибернетики Финансово-экономического института в Ленинграде. Он тоже крайне скептически относился к неоклассической теории и развивал версию экономической кибернетики, опиравшуюся в большей степени на американскую теорию управления. Надо сказать, что взгляды этой теории на хозяйственную практику были гораздо более реалистичными, чем в неоклассической теории.

На стыке трудов классических кибернетиков и теории управления И.М. Сыроежин обосновал свою оригинальную «Теорию хозяйственных систем». Основной ее постулат: в социалистической экономике, в отличие от капиталистической, собственность не является структурообразующим фактором. Таким фактором является одна из функций собственности, а именно — функция распоряжения.

Плановая экономика в этой теории представлялась как совокупность распорядительных центров (РЦ), причем в зависимости от масштаба анализа такими центрами выступали участки, цеха, предприятия, НИИ, министерства, Госплан. Это позволило создать единую методологию исследования субъектов разных уровней.

Экономическая ответственность РЦ определялась как возможная мера вклада конкретного звена совокупности в результат функционирования всей системы, а интерес — как осознание субъектом своей экономической ответственности. Из этого следовало, что интересы хозяйствующих субъектов в плановой экономике не только не идентичны, но и разнокачественны, поскольку экономический интерес каждого РЦ определялся характером ресурсов, находящихся в его распоряжении. На этой основе формулировалась необходимость согласования интересов между экономическими субъектами, что по тем временам было совершенно еретической идеей, так как согласование интересов в условиях неполноты информации автоматически превращается в бюрократический торг. И до теории административного рынка оставался только один шаг.

Третий ученый, который сыграл выдающуюся роль в формировании взглядов участников школы, Юрий Васильевич Яременко. Впоследствии он возглавлял Институт народно-хозяйственного прогнозирования Академии наук. В 1982 году вышла его книга «Структурные сдвиги в социалистической экономике». Яременко рассматривал структуру экономики совершенно оригинально, не как соотношение между отраслями, а как соотношение между технологическими укладами. Эта идея была навеяна практикой работы военно-промышленного комплекса. Если мы посмотрим на советский ВПК, то его продукция по качеству не уступала американской, в то время как другие сектора существенно и по-разному отставали. Основу концепции Яременко составляло представление о разнокачественности ресурсов в экономике, что соответствовало действительности, поскольку в ВПК работали высококвалифицированные рабочие и были качественные материалы. А в легкой промышленности, строительстве и в других отраслях — ресурсы низкого качества. Он сравнил в своем исследовании передовые и отстающие сектора экономики, выделив два основных процесса — компенсации и замещения. Если, например, в ВПК не хватает высококачественных ресурсов, то он вынужденно втягивает в оборот низкокачественные, естественно, с меньшей эффективностью. Здесь количество компенсирует качество. Обратная сторона этого процесса — замещение качественными ресурсами низкокачественных в отстающих секторах. В качестве примера ученый приводил использование мощностей оборонных предприятий для производства товаров широкого потребления.

Ю.В. Яременко показал, что, чем ближе друг к другу технологически находятся два уровня, тем выше эффективность компенсационных и замещающих процессов. С точки зрения политической экономии он надеялся, что использование технологий ВПК позволит сократить отставание гражданских отраслей промышленности от Запада.

 

* * *

Организационно московско-ленинградская экономическая школа оформилась в 1986 году, когда ее участники впервые встретились все вместе на семинаре молодых ученых под Ленинградом на базе отдыха Финансово-экономического института «Змеиная горка». Есть одна работа, в которой более-менее комплексно изложены наши взгляды — докторская диссертация Егора Гайдара «Экономические реформы и иерархические структуры», написанная в то время, но изданная в виде книги только в 1990 году. Большинство из нас уже было вынуждено оставить академические исследования и заниматься совершенно другими делами — в силу бурных событий и процессов в экономике.

Мы понимали, что придется всерьез заняться реформированием экономики. Причем модель, на которую мы сначала ориентировались, предполагала, что политический режим будет сохранен, что компартия будет вводить дозированно рыночные отношения — экономическое стимулирование, ослабление планового пресса, пока не увидели, что политическая система страны рушится. Что будет дальше, был большой вопрос. Хотя стоит отметить, что в 1987 году Виталий Найшуль на втором семинаре, который прошел в Лосево, тоже в Ленинградской области, выступил со своим предложением о приватизации с использованием ваучеров. На самом деле Виталий эту теорию придумал еще в 1982-м и изложил в самиздатовской книжке под названием «Другая жизнь».

Я помню реакцию на нее Чубайса и Гайдара. Чубайс был категорически против, а Гайдар сказал, что фондовый рынок крайне неадекватный способ для распределения капиталовложений в народном хозяйстве. Но к тому времени, когда в 1992 году проходила «ваучеризация», Найшуль тоже был против этой идеи, считая, что это вчерашний день, что время было упущено.

Отмечу также, поскольку мы считали, что страна пойдет по эволюционному пути, мы активно изучали опыт социалистических стран — Венгрии, Югославии, ГДР, Китая, где в то время уже проводились реформы. В 1989 году был запущен совместный исследовательский проект в Вене, в Международном институте системного анализа. Была создана команда специалистов из Восточной Европы и западных стран, в которую входили самые известные в то время специалисты по макроэкономике, экономической истории, по социальной политике для обсуждения проблем перехода к рыночной экономике в Советском Союзе и Восточной Европе. Поэтому когда говорят, что команда Гайдара была профессионально не готова к реформам, это абсолютно не так. На самом деле только эта команда и готовилась к реформам в течение 10 предшествующих лет, но, к сожалению, параллельно с нами не появилась команда профессиональных юристов.

Конечно, по современным меркам мы были необразованны. В советских экономических вузах основное внимание уделялось марксистcкой политэкономии, в лучшем случае учили применению математических методов в экономике. Мы много читали, но это было не систематическое чтение. Но с учетом того, что все участники команды знали английский и изучали опыт реформ в Восточной Европе, еще в 1990 году мы начали общаться с ведущими мировыми специалистами, такими как Дуглас Норт, Джеффри Сакс, Рудигер Дорнбуш. Это были не советологи, а экономисты. Почему они этим занимались? Потому что как экономистам им это было интересно. Они понимали, что в Советском Союзе грядут большие перемены, и для них это был исследовательский вызов. Я недавно перебирал книжки того времени. Большинство ведущих экономистов так или иначе были тогда заняты в проектах, посвященных переходному периоду в Восточной Европе и России. Например, книга, написанная Оливье Бланшаром, нынешним главным экономистом МВФ, Дорнбушем и Полом Кругманом, как и Дуглас Норт, лауреатом Нобелевской премии, посвящена проблемам миграции в странах Европы после того, как произойдет переход к рыночной экономике.

Теперь хотел бы отвлечься от основной темы и обратиться к практике реформ. Как известно, было два главных события — либерализация цен и приватизация, которые до сих пор вызывают споры и являются больным политическим вопросом. Относительно либерализации у меня сомнений никогда не было, советское государство было банкротом. У страны было всего 20 миллионов долларов золотовалютных резервов. И поскольку надо было снабжать страну продовольствием, Горбачев был вынужден залезать в долги; все золото, которое можно было вывезти в Швейцарию, было туда вывезено. Оно могло находиться, конечно, в собственности России, но физически было в залоге.

С другой стороны, в 1992 году государство имело огромные материальные активы, природные ресурсы: нефть, газ, металлы, лес. То есть правительство было нищим, а страна имела огромные ресурсы. И тут я подхожу к теме приватизации. Если взять государственный долг в 1991–1992 годах, а он составлял 100 млрд рублей только по сбережениям населения в Сбербанке, то это была лишь небольшая часть государственного долга. По оценкам Виталия Найшуля, в это время пенсионный долг в стране был 600 млрд рублей. Выяснилось, что можно легко приватизировать активы государства, но очень трудно приватизировать долги, потому что их надо было как-то соотнести с активами государства.

Но как их оценить? В 1992 году сделать это было довольно сложно. Грубо говоря, как надо было действовать с точки зрения теории социальной справедливости? Если, например, вы на 100 млрд рублей приватизировали активы «Газпрома», то на эти 100 млрд вы «вешаете» 100 млрд пенсионного долга. Технически это можно сделать, если «Газпром», государственная компания, выпускает акции, которые передаются частным пенсионным фондам, где граждане хранят свои пенсионные сбережения. То есть пенсионный долг государства конвертируется в ценные бумаги государства, граждане получают какое-то их количество, и тогда можно посчитать их доходность: сколько они будут получать в виде пенсии. Иными словами, ценные бумаги, переданные пенсионному фонду, обеспечиваются акциями «Газпрома». Технически сложная задача, а политически вообще непредставимая.

Говорят, что приватизация была проведена несправедливо. Я с этим согласен, так как считаю, что одной из самых серьезных технических ошибок, наряду с другой, о которой скажу ниже, было создание чековых инвестиционных фондов. Потому что было понятно, что ваучеры будут скупаться и контролировать этот процесс невозможно. Но еще до этого в Верховном Совете РСФСР депутатам пришлось пойти на неоправданный компромисс, позволив коллективам предприятий получать акции предприятий по определенному дисконту. В этой связи напомню, что «Газпром» фактически вообще был выведен из схемы ваучерной приватизации. Об этом сейчас не говорят, но фактически это было так. Неслучайно нефтегазовое лобби провело назначение В.С. Черномырдина премьером с одной целью — вывести «Газпром» полностью из системы ваучерной приватизации. При том чудовищном организационном бардаке, который происходил в России в 1992–1993 годах, я с трудом представляю себе разумную процедуру приватизации одновременно и активов и пассивов государства.

Если говорить о втором эпизоде приватизации, то это, конечно, залоговые аукционы. Программа приватизации 1992 года вначале предполагала, что после продажи части имущества за ваучеры остальное имущество будет продаваться за деньги. А этой второй стадии не произошло, потому что были залоговые аукционы с совершенно безумными и несправедливыми условиями. Я до сих пор помню, как проходил аукцион по продаже одной крупной нефтяной компании, в котором участвовали два покупателя — «Финансовая нефтяная компания» и «Нефтяная финансовая компания». Обе были зарегистрированы в одном городе, и гарантии той и другой представлял один и тот же банк. Уверен, что многие не забыли об этих нефтяных аукционах и понимают, как все происходило. Вот это я считаю самым тяжелым ударом по легитимности частной собственности в России, даже в большей степени чем чековые инвестиционные фонды. Раздача ценнейших государственных активов «своим» за символическую плату даже в самых благородных политических целях нанесла, конечно, тяжелейший удар по становлению в стране института частной собственности.

Эта совокупность либерализационных и приватизационных мер и породила чудовищный стресс в обществе. Например, сбережения населения в Сбербанке были сбережениями преимущественно старшего поколения. А их обнуление привело, по сути, к межпоколенческому перераспределению общественного богатства — от старшего поколения к младшему. Проблема здесь в том, что у старших отняли, а у младших не прибавилось, выигрыш младшего поколения оказался виртуальным. Принадлежащая ему доля общественного богатства через чековые инвестиционные фонды и залоговые аукционы ушла — в чьи руки? Ну, видимо, в руки представителей финансового капитала, чьи доходы, полученные в период высокой инфляции за счет спекулятивных операций, также вряд ли были легитимными. Можно ли было сделать все иначе — вопрос остается открытым. Период 90-х годов для представителей школы был не слишком плодотворным в академическом смысле. После 2000 года времени стало больше и лидер команды Егор Гайдар написал две большие работы: «Гибель империи» и «Долгое время». «Гибель империи» — популярная книга, изданная большим тиражом, это не научный труд в прямом смысле. И совершенно фантастическая книга — «Долгое время», это серьезный труд по мировой экономической истории. Читая ее, видишь, что страна, в которой права частной собственности действительно определены и защищены, — исключительный случай в истории. При этом в книге много говорится, в частности, о традиционном Китае, и когда смотришь сегодня на его развитие, невольно начинаешь думать, что это не прогресс, а скорее движение по кругу, или замкнутый круг. Гайдар назвал его «династическим циклом», сопоставляя динамику налогового управления, динамику производства, динамику населения. Возникает вопрос, что такое тогда модернизация и прогресс? Ведь в нашей сегодняшней российской действительности мы тоже видим, выражусь так, феодальные черты повторяемости. Один из наших коллег, С. Кордонский, написал на эту тему книгу «Поместная федерация», рассматривая современную Россию как иерархию поместий, начиная с главы сельского района, осуществляющего поместные властно-экономические функции. И вся страна, по его словам, представляет собой систему взаимопроникающих и взаимодействующих поместий. С исторической точки зрения наверняка это можно оспорить. Но, я думаю, если спросили бы Гайдара, то он бы ответил, что, конечно, прогресс существует и по-настоящему конкурентоспособными являются те страны, где защищена собственность, есть плюралистичная демократия. Поэтому тему модернизации и конкурентоспособности, я считаю, надо продолжать обсуждать.

И в заключение коротко о науке. Никто не сомневается, что советская наука была конкурентоспособной, я имею в виду естественные науки, которые в отличие от социальных и гуманитарных наук не подвергались идеологическому разгрому. Но существовала ли она в условиях свободного рынка, демократии? Разумеется, нет. Сегодня мы видим, что наука в той форме, какую она унаследовала от советской науки, вообще не выживает. И никакого нормального инновационного механизма в экономике тоже не видим, Сколково и «Роснано» — это фасады. Те, кто работает в науке, понимают, что если что-то и делается, то не благодаря государству, а вопреки ему. Как возродить российскую науку? Ответа на этот вопрос нет. Мы можем не быть, как в советское время, первыми по атому и по космосу, но любая страна, чтобы быть конкурентоспособной, должна генерировать инновации. Потому что, если она их не генерирует, становится неконкурентоспособной. Никто не может пока ответить, как Россия может генерировать инновации.

Сол Левитт. Открытый куб. 1968