Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Праздник свободы

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Мнение социолога

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (60) 2012

Гражданское образование в истории западной философии*

Александр Согомонов, академический директор Центра социологического и политологического образования Института социологии РАН

…Человек способен к жизни в обществе не от природы, а благодаря знанию.

Томас Гоббс

Не принимать безусловно ничего ложного за истинное и достигать познания всех вещей.

Рене Декарт

Мы желаем, чтобы к нам относились как к разумным созданиям, мы стремимся к свободе…

Джон Локк

Семнадцатый век— интеллектуальной мыслью и жизненными практиками раннего Нового времени — совершает самый важный для всей истории гражданского образования культурный разворот к гражданскому обществу. Государству впервые было вменено в обязанность осуществление народного просвещения. А общество и его отдельные индивиды, осознав свои гражданские права и социальные возможности, поставили себя если не выше, то по крайней мере вровень с верховной властью.

Приблизительно за полстолетия до наступления этой новой эпохи Старый свет пережил церковный раскол, гонения на гуманистов, кровопролитные религиозные войны и вышел из испытаний социально обновленным. Он открыл для себя идеи сословного общества и национального государства, а также национального языка и национальных границ; распрощался с иллюзиями позднего Возрождения и приступил к осуществлению научных революций; расстался с позднесредневековой тиранией, хоть и смирился на время с проектом европейского абсолютизма; придал в итоге концепции национального гражданства ее нынешний вид, а собственно гражданскую идентичность превратил в предмет напряженной интеллектуальной рефлексии. И т.д., и т.п. Одним словом, Старый свет на исходе XVI столетия бесповоротно становился современным и требовал отныне уже к самому себе современного философского подхода. Ну а XVII век придал всем этим культурным инновациям их законченный — рациональный и легитимный — образ, хотя сам пережил череду не менее драматичных исторических событий, окончательно вырвавших Старый свет из «заколдованного мира» архаичных традиций, сакральных откровений и дорационального мышления. Достаточно вспомнить хотя бы Тридцатилетнюю войну и английскую революцию (как сами события, так и их последствия), чтобы представить себе, насколько наступившая эпоха кардинально разрывала со своим досовременным наследием. Перед гражданским образованием открывались интересные перспективы, но именно оно нуждалось в свежем и принципиально не отягощенном старыми идеями теоретическом взгляде. Человек XVII века уже умел мыслить социально и ожидал серьезного философского подспорья в освоении нового миропорядка. И прежде всего ему нужны были новый метод понимания сущности и новый способ конструирования гражданского общества. Теорию для него создал Гоббс, а метод подарил Декарт.

Томас Гоббс (1588–1679) решительным образом дистанцировался как от средневековой, так и даже возрожденческой философской традиции. Ему претил всякий канон — как философский, так и католический. Не без иронии он утверждал, что в университетах первой половины XVII века все еще преподавалась попрежнему не философия, а «аристотельство» (Aristotelity).

Гоббс радикально отказывается от античной (преимущественно аристотелевской) трактовки человека как от природы «общественного животного». И в трактате «О гражданине» (1642) предлагает прямо противоположное: «человек рождается неспособным к жизни в обществе» (De Cive, I:2, nota).

И этот на первый взгляд не столь принципиальный логический шаг в сторону приводит его к формулированию современной теории общественного договора. В естественном состоянии человек предоставлен сам себе, его жизнь небезопасна и не ведет к процветанию. И поскольку взрослые люди желают достойной жизни, они сознательно объединяются, умножая силы для достижения полезных целей. Таким образом, добровольные сообщества, которые основаны на договоре, для создания которых необходима взаимная верность, к тому же закрепленная юридически, становятся «гражданскими».

Казалось бы, куда проще. Но, продолжает свою мысль Гоббс, эти гражданские смыслы неведомы ни детям, ни невеждам, «равно как и тем, кто не испытал ущерба, порождаемого отсутствием общества, им неведома его польза». И тотчас же делает умозаключение громадного масштаба: «Следовательно, совершенно очевидно, что все люди рождаются неспособными к жизни в обществе, поскольку все они рождаются младенцами, а очень многие, может быть, даже большинство, так и остаются всю жизнь неспособными к этому, то ли в силу некоего душевного недуга, то ли в силу отсутствия образования»*.

Таким вот причудливым образом «гражданское» и «образование»* впервые в мировой истории логически сошлись друг с другом и, как оказалось впоследствии, раз и навсегда. Более того, произошло это, повторюсь, как результат высказанного вслух не самого существенного для Гоббса логического умозаключения: «…хотя человек от природы стремится жить в обществе, отсюда не следует, что он рождается способным жить в обществе»*.

Речь у Гоббса, однако, идет не о каких-то социальных сверхспособностях или навыках, которые развиваются только у определенного типа людей. Эта способность выступает естественным результатом принятия человеком (черезпонимание) тех ценностных и правовых фундаментов, на которых покоится тело гражданского общества. Гоббс уточняет свою мысль о способности жить в обществе абсолютно однозначно: «…одно дело — стремиться, другое — быть способным. Ведь стремятся к этому и те, кто в силу высокомерия не соглашается признать принципы равенства (conditiones equas), без которых не может существовать общество»*.

Гоббс никогда не скрывал своих монархических симпатий, однако это не мешало ему интересы гражданского общества ставить во главу угла всякой государственной политики. Политическое «единение» он именовал в подражание древним римлянам «civitas» и употреблял в своих текстах в смысле «государство»*. А «единение» гражданских лиц он называл, напротив, нарочито поновому — «societas civilis» (ср. с английским «civil society»)*. Но эта семантическая близость двух фундаментальных понятий для него была чрезвычайно важна, ибо одно вытекает из другого: государство как единая личность, чья воля на основании соглашения многих людей должна считаться волей их всех. Отсюда проистекает, что интересы граждан и правителя — едины. И в этом он вновь принципиально расходится с Аристотелем.

По времени чуть позже, в 30й главе своего самого известного сочинения «Левиафан» (1651), Гоббс утверждает, что обеспечение блага и безопасности народа является главной обязанностью всякого суверена (будь то монарх или парламент)*. Но «выполнение этой задачи подразумевает не только заботы об отдельных индивидуумах… а общие меры, состоящие в просвещении народа посредством учения и примера и в издании и применении хороших законов»*. Показательно, что именно право и гражданское образование возводятся Гоббсом в ранг приоритетной заботы суверена. Для западной политической культуры это стало позитивным прецедентом, даже несмотря на то, что к идеям Гоббса европейская мысль вернется полноценно только лишь в эпоху Просвещения.

Так что же должно стать предметом искомого народного просвещения? Гражданская доктрина(Civill doctrine) — без особых колебаний отвечает на этот вопрос Томас Гоббс. Именно она должна преподаваться в школах и университетах, конечно же, если мы хотим иметь общество, разделяющее единые национальные принципы и ценности. Если мы хотим иметь общество, свободное от мифов и ложного сознания. Если одновременно мы хотим иметь власть, осуществляющую правление открыто и прозрачно. И если мы хотим иметь власть, придерживающуюся истины и публичности. Ведь, утверждает Гоббс, откуда еще взяться у людей чувству гражданского долга, как не через понимание того, чем является гражданская доктрина, а власти — черпать силы и вдохновение из осознания факта своей легитимности. Возможно, именно поэтому, предполагая, что рано или поздно его учение ляжет в основу школьных и университетских курсов, Гоббс с такой скрупулезностью и тщанием обосновывает гражданскую доктрину в своем «Левиафане»*.

Гоббса нередко упрекают в излишнем моральном релятивизме. Он действительно не видел абсолютного начала в добре и зле, полагая, что их содержание либо раскрывается в контексте действий конкретного человека, либо насаждается властью и становится общепринятым. Впрочем, эта мысль грубо вырвана из ткани его теоретического дискурса*. Просто Гоббс был убежден в том, что ни социальный порядок, ни простые граждане не нуждаются в вечных истинах, ибо только через право они обретают знание того, что честно или бесчестно, справедливо или несправедливо, а в конце концов — добро или зло. Люди должны принимать правду о политике и о морали, принимать их проблемно и контекстуально. А понимая такую правду и будучи ориентированными на достойную жизнь, они способны будут сами налагать на себя гражданские обязательства. И эта — и только такая — правда должна преподаваться в университете. Весь логический круг современного гражданского и нравственного сознания, как видим, предельно просто и ясно замкнут Гоббсом на позитивном знании и понимании*.

Суверен у Гоббса, как нередко отмечают исследователи, создает политические смыслы. Он сотворен людьми, прекрасно отдающими себе отчет в своих возможных ошибках и заблуждениях, но предпочитающими в публичной политике взаимообмен мнениями (мир) вместо гражданского противостояния (война). Люди должны наконецто понять, что суверен не обладает монополией на истину, как и никто другой; и кроме того, он больше всех заинтересован именно в «правде», а не в политических мифах. Образовательная же система, выстроенная вокруг главного дидактического метода, а именно диспута, и есть главная подмога суверену в осуществлении его долга народного просвещения. Но поскольку сам Гоббс считал, что просвещение лучше всего вести «с кафедры», то абсолютно недвусмысленно звучит его главная педагогическая максима на этот счет: «…просвещение людей всецело зависит от правильной постановки обучения юношества в университетах»*.

Гражданская философия Гоббса несла на себе отпечаток времени и сложных политических симпатий самого философа. Хорошо известно, что он не принял английскую революцию, хотя больше чем ктолибо в его время и даже позднее сделал для формулирования идей национального государства и патриотизма. Время и опыт не изменили его промонархических позиций, хотя это никак не повлияло на его приверженность идеалам свободы и автономии личности. Словом, Гоббс был и монархист и демократ одновременно, и эта внутренняя двойственность неизбежно сказывалась на его концепции гражданского образования: он поставил его под жесткий властный контроль суверена, а точнее, собственно суверен выступает у Гоббса в роли гражданского Просветителя. Ибо кто еще, как не сам суверен, заинтересован в подчинении подданных, основанном на гражданском понимании. И именно поэтому он всегда, по мысли Гоббса, ориентирован на правду, ибо в правде — его прагматический интерес.

Впрочем, «гражданская доктрина», по Гоббсу, включала в себя мнения и оценки не только суверена, но и большинства членов гражданского сообщества*. При этом важно и то, насколько мнение отдельного человека может быть значимо для сообщества? И почему мы должны к нему прислушиваться и в публичной политике его учитывать? Иными словами, скептик Гоббс и его современники неизбежно упирались в когнитивную сложность трактовки того, что есть «гражданское знание» вообще.

И здесь, так или иначе, они обращались к картезианскому пониманию разума и интеллекта. Гоббс жил и писал параллельно Рене Декарту (1596–1650), его философская теория была совершенно самостоятельной, но рациональный метод он во многом заимствовал именно у Декарта, и не только потому, что картезианство также было направлено против Аристотеля, но прежде всего по соображениям гносеологического свойства.

Декарт отверг авторитеты и традиции прошлого, разработал научный метод и описал смыслы знания как такового. И его рациональный метод стал настолько востребованным нарождающейся современной цивилизацией, что, возможно, именно он и поспособствовал тому, что гражданское образование в конце концов обрело контуры общественного института.

В его главных сочинениях — «Рассуждение о методе» (1637) и «Размышления о первой философии» (1641) — читатель знакомится с бескомпромиссно рефлексирующим мыслителем, который ставит под сомнение существующую образовательную идеологию Старого света. И прежде всего ее важнейший постулат, согласно которому почитание авторитетов, будь то «отцов церкви» или Аристотеля, — основа основ любого производства (как и педагогического воспроизводства) знания. Уже во вступлении к «Размышлениям» Декарт «освобождает» всякий интеллект от зависимости от заданных кем-то и когда-то смыслов. И даже от приобретенного ранее знания. Нет и не может быть никаких убеждений, в отношении которых не работал бы принцип сомнения (Med. I: 14–15). Сам Декарт в юношестве учился в иезуитском коллед-же — одном из лучших для своего времени, и ему было хорошо известно, насколько все образование было пропитано пиететом перед античными и средневековыми мыслителями, насколько важной в преподавании была «мудрость древних». Зрелый Декарт отрицает всякую интеллектуальную традицию и символический авторитет тех, кто ее доносит до учеников. Напротив, он утверждает, что ни традиция, ни ее дидактика не релевантны истинному знанию. И поэтому подлинное образование, можно предположить, максимизируя мысль Декарта, совершается усилиями лишь самого индивида.

Несложно представить себе, каким образом картезианская логика на первых порах трансформировалась в новое учение о гражданском образовании. Разумеется, первоначально в логике отрицания того, чем оно не должно быть*. Но у Декарта его современники и ближайшие потомки находили также и позитивную программу выработки аутентичного метода гражданского просвещения.

Уже в своем раннем трактате «Regulae ad directionem ingenii» («Правила для руководства ума»*) Декарт, по сути, предлагает читателю систематическую дидактику разума. Сомнение и истина, заблуждение и ошибка, разные пути и способы познания, интуиция и воображение и т.д. — всему было уделено достаточное внимание, чтобы утверждать: развитие интеллекта у Декарта и, естественно, после него становится стержнем всякого обучения, а картезианский метод познания — главным.

 

Ричард Лонг. Круг из красного сланца. 1980Александер Кальдер. Мобайл на подставке. 1972