Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Праздник свободы

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Мнение социолога

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (60) 2012

Потерянное десятилетие

Владислав Иноземцев

Иноземцев В.Л. Потерянное десятилетие. — М.: Московская школа политических исследований, 2013. — 600 с.

В сборнике статей российского экономиста и социолога Владислава Иноземцева представлены избранные статьи, опубликованные в отечественных и зарубежных научных изданиях в 2002–2011 гг. Основная «сквозная» идея книги — обоснование гипотезы о «бесполезности» для страны и мира первого десятилетия XXI века. В трех частях книги, посвященных анализу соответственно глобальных экономических проблем, геополитических трендов и тенденций развития России, автор привлекает внимание читателя к тому, что практически ни на одном направлении человечество не достигло в этот период видимого прогресса и практически ни одна позитивная тенденция не была серьезно закреплена.

«Потерянное десятилетие» — это книга размышлений о том, почему в современном мире так сложно найти новые ориентиры, и о том, к чему необходимо стремиться «городу и миру» для того, чтобы вернуться на путь прогресса и обрести более понятные и четкие ориентиры развития.

Книга написана простым и понятным публицистическим языком, а тезисы автора подкрепляются большим количеством статистических данных и мнений авторитетных зарубежных исследователей.

2000е ГОДЫ: ЭПОХА БЕЗВРЕМЕНЬЯ

Сегодня сложно однозначно сказать, чем запомнится большинству наших современников завершившееся десятилетие. Как и любое другое, оно было десятилетием надежд для одних, разочарований для других, эпохой успеха — для третьих. Но, помимо индивидуальных ощущений и воспоминаний, прошедшие десять лет оставят в истории и вполне объективный след. Разумеется, не стоит сейчас утверждать, что период 2001–2010 гг. — первое десятилетие XXI века — был плохим, так как мы не знаем, что ждет нас впереди, однако ясно, что многие тенденции и тренды, которые по крайней мере на протяжении последней трети ХХ столетия считались прогрессивными и обнадеживающими, именно в эти десять лет были поставлены под сомнение. К тому же как в мире, так и в отдельных странах обострились многие застарелые противоречия и проявились новые, вследствие чего развитие по целому ряду направлений остановилось и даже обратилось вспять. И хотя я был бы и рад ошибиться, но мне приходится назвать этот период новейшей истории «потерянным десятилетием».

Все мы помним тот исторический оптимизм, с которым человечество вступало в XXI век. Празднества наступления 2000 года проходили в невероятной эйфории — и следует признать, что для этого были основания: мир в 1990е годы, несомненно, стал безопаснее, свободнее и богаче.

Главной его чертой стало завершение рискованного политического и военного противостояния «западного» и «восточного» блоков, продолжавшегося с конца 1940х годов. Впервые в истории полным ходом шел процесс разоружения. Глобальные военные расходы с 1991 по 2000 год сократились с $1,47 до $1,05 трлн, что стало самым большим их падением как в абсолютном, так и в относительном выражении за всю историю. Опаснейшая линия межблокового противостояния в Европе исчезла с географических карт и из политического сознания; на ее месте возникла мирная объединенная Германия. Десятилетие началось с первой консолидированной международной акции против агрессора, в ходе которой войска саддамовского Ирака были выбиты из временно оккупированного Кувейта, а закончилось под знаком вмешательства в Косово, прекратившего безумия режима С. Милошевича. Всерьез стали обсуждаться проблемы противостояния геноциду и вопросы о судьбе несостоявшихся государств. На протяжении 1990х годов были созданы трибуналы по военным преступлениям в Руанде, СьерраЛеоне и бывшей Югославии, а в 1999 году в Риме был подписан Статут Международного уголовного суда.

В 1990е годы либеральные демократические порядки и рыночная экономика «продвинулись» по миру более активно и масштабно, чем в любое иное десятилетие. Падение Советского Союза дало его народам и народам ранее социалистических стран шанс на возвращение на более естественный путь развития на основе политической свободы и конкурентной рыночной экономики. Свобода получила мощную материальную поддержку со стороны новых технологий распространения информации: число абонентов мобильной связи за десятилетие выросло в 60, а пользователей Интернета — в 95 раз. Мир становился все более открытым, а попытки остановить этот процесс оказывались смертельными для экономического развития. По мере становления постиндустриальной экономики формировалось понимание роли и значения творчества как экономического ресурса производительной силы. Человеческие знания невообразимо быстро заменяли сырье и неквалифицированную рабочую силу в качестве главного источника материального прогресса. На фоне прогресса безопасности и свободы резко повысилось глобальное благосостояние. Технологическая революция привела к невиданному всплеску предпринимательской активности, породив самые значимые в истории современного бизнеса истории успеха. Впервые в истории масштабная группа государств за пределами западного мира — страны Восточной Азии и Китай — продемонстрировала успешное догоняющее развитие, устойчивость которого была подтверждена временным эффектом «азиатского» кризиса 1997–1998 годов, который не смог остановить быстрого прогресса. Подхватив эстафету у Японии, континентальная Азия стала вторым по экономической мощи регионом мира после Северной Атлантики. Прогресс экономической и политической свободы, возникновение новых технологий, укрепление безопасности и доверия в мире, а также существенный рост благосостояния подталкивали процессы, обычно называемые глобализацией. Впервые с начала ХХ века отношение экспорта из десяти ведущих экономик к ВВП соответствующих стран превысило 30%. Оправившись после шока 1980х с их многочисленными дефолтами, международные инвесторы снова заинтересовались развивающимися странами, вложив в них с 1991 по 1996 год беспрецедентную сумму в $2,2 трлн. Люди стали гораздо активнее перемещаться по миру: число людей, постоянно живущих за пределами границ своих стран, не теряя при этом гражданства, выросло почти на 60%. В Европе появилась первая масштабная зона, поездки внутри которой не предполагали не только виз, но и пограничного контроля вообще, а 12 стран Европейского союза в 1999 году объявили о введении в безналичный оборот единой валюты.

Впервые человечество осознало проблему глобального изменения климата и предприняло согласованные шаги по борьбе с новыми угрозами: в 1987 году был подписан Монреальский, а в 1997м — Киотский протокол. Мир стал небывало взаимосвязанным благодаря новым средствам связи и распространения информации.

Конечно, тенденции 1990х годов, с одной стороны, не появились на пустом месте и стали следствием процессов, разворачивавшихся в разных регионах с конца 1970х, а на глобальном уровне — с середины 1980х годов; с другой стороны, в этот период происходили события, которые выбивались из общей позитивной картины. Однако не остается сомнения в том, что переход от мира, долгое время находившегося на грани гарантированного взаимного уничтожения, к миру, увидевшему новые перспективы развития, переставшему бояться будущего и ставшему гораздо более удобным местом для жизни, произошел невероятно быстро и по меркам ХХ века относительно безболезненно. Все это обусловило гигантские ожидания, под знаком которых человечество вступило в новое тысячелетие. Если подходить относительно схематично, они обусловливались несколькими факторами: убежденностью в дальнейшем либеральнодемократическом триумфализме; уверенностью в постоянном расширении возможностей, открываемых технологическим прогрессом; надеждами на преодоление развивающимися и постсоветскими странами их экономических трудностей; ожиданием новостей с «фронтов» интеграционного проекта в Европе; и, в определенной степени, предположениями о дополнительном синергетическом эффекте глобализации и ее позитивном влиянии как на экономические, так и на социальнополитические процессы по всему миру. Сегодня, подводя итоги последовавшего десятилетия, можно убедиться в том, что многие из этих надежд оказались преувеличенными, но следует признать, что мало кто мог, всматриваясь в конце 1990х годов в контуры будущего, разглядеть обусловившие это причины.

2000е ГОДЫ: НОВЫЕ ГЛОБАЛЬНЫЕ ВЫЗОВЫ

Экономика

Несмотря на то что для многих стран уже вторая половина 1990х годов в экономическом отношении стала временем испытаний, главные проблемы в мировой экономике проявились скорее в 2000 году, когда стали заметны серьезные нисходящие тренды на фондовом рынке в США и западных странах. Проблемы в значительной мере были вызваны спекулятивными движениями в сфере компаний высокой технологии, чья капитализация в глобальном масштабе выросла между началом 1996 и концом 1999 года не менее чем на $4,2 трлн. «Пузырь» начал лопаться весной 2000го и потянул за собой всю экономику США: к середине 2003 года капитализация рынка акций сократилась на 46%, а стоимость 100 компаний, прежде составлявших гордость рынка NASDAQ, упала более чем в 3,8 раза. Несмотря на то что данная проблема на том этапе носила прежде всего конъюнктурный характер, она отражает, на мой взгляд, более фундаментальный тренд — а именно невозможность замены реальной экономики информационной, каковая в 1990е годы казалась вероятной, если судить по поведению инвесторов.

К началу XXI века западные экономики пришли, начав коммерческое освоение новых технологий, воспринимавшихся, по словам некоторых экономистов, в качестве источника «неограниченного богатства». Несмотря на то что и на протяжении 1990х годов наметился тренд к быстрому снижению цен на такие товары и стремительное повышение их доступности, ощущение «отрыва» западного мира от новых индустриальных стран было очень явным, а доходы высокотехнологичных компаний — исключительно высокими. Среди 50 самых дорогих корпораций мира по состоянию на 1 января 2000 года 19 представляли сектор информационных и коммуникационных технологий. Казавшаяся близкой перспектива нового витка радикального сокращения использования сырья и материалов толкала вниз цены на ресурсы, которые к концу 1990х годов упали по сравнению с началом десятилетия в 2,4– 3,8 раза. В мире сложился гигантский разрыв между постиндустриальными странами во главе с США и ЕС и государствами, только начинавшими приобщаться к индустриальной цивилизации, причем промежуточного класса развитых индустриальных стран почти еще не существовало. В этом контексте 2000е годы стали десятилетием, изменившим представления западных политиков о происходящем: на всем его протяжении заметно усиление роли индустриальных стран, прежде всего Китая, Бразилии и государств ЮгоВосточной Азии, на фоне быстрого увеличения доступности современных технологий и их стремительного копирования за пределами генерирующих их стран. При этом 2000е годы существенно отличаются от 1990х еще и тем, что понастоящему новых прорывных разработок в западных странах создано не было: первое десятилетие XXI века стало временем коммерциализации уже имевшихся наработок — а в такой коммерциализации новые индустриальные страны оказались успешнее прочих.

Иначе говоря, существенной проблемой, с которой столкнулся в 2000е годы западный мир и на которую он пока не нашел ответа, стала проблема «излишней постиндустриализации», коснувшаяся прежде всего Соединенных Штатов. Несмотря на то что и сегодня многие попрежнему очарованы информационными технологиями, очевидно, что перспективы экономического развития в ближайшие десятилетия будут определять не они — или, по крайней мере, не изобретение новых, а доведение до совершенства уже имеющихся. Иначе говоря, 2000е годы стали периодом определенного разочарования в «постиндустриализме» — и причем разочарования не случайного, а основанного на вполне объективных трендах.

Вторым не менее важным трендом стала растущая неготовность западного мира жить «по средствам», что прежде всего коснулось Соединенных Штатов. Начиная с 1980х годов странаэмитент главной мировой резервной валюты от года к году увеличивала отрицательное сальдо своего торгового баланса и государственный долг. Технологический бум конца 1990х и разумная налоговая политика администрации Б. Клинтона обеспечили на короткий период сбалансированный и даже профицитный бюджет: в 2000 году доходы превысили расходы на рекордные $236 млрд — однако такая ситуация была временной; несмотря на ответственную бюджетную политику правительства, продолжилось наращивание долга домохозяйств и корпораций, что поощрялось политикой низких процентных ставок.

Иллюзия того, что можно проводить бесконечное раздувание денежной массы как без инфляционного эффекта, так и без кризиса на рынке заимствований, когда-то должна была рассеяться — что и случилось в 2008 году, когда впервые за последние тридцать лет серьезный кризис начался не на «периферии», а в центре мировой экономической системы. Борьба с этим кризисом привела к росту дефицита американского бюджета в 2010 году до $1,29 трлн, или 8,9% ВВП, а государственного долга — до $13,85 трлн, или в 2,5 раза по сравнению с $5,6 трлн в 2000 году. На фоне кризисных явлений в США обострились проблемы в зоне евро, некоторые страны которой в 2000е годы испытали подобный же соблазн резкого наращивания заимствований по неожиданно понизившимся для них процентным ставкам.

В результате с весны 2010 года начались операции по спасению охваченных кризисом стран еврозоны, на которые уже потрачено и еще будет потрачено не менее €1 трлн. Все эти события, несомненно, не подорвут финансовый статус США, не разрушат они и зону евро —однако понимание того, что главные экономические центры западного мира не имеют иммунитета против масштабных финансовых потрясений, стали важной, если не основной приметой 2000х годов.

Существенным новым трендом, играющим «против» западного мира, стало изменение цен на ресурсы и готовую продукцию.

После последнего мощного всплеска в 1980–1981 годах на протяжении почти двух десятилетий цены на сырье и минеральные ресурсы либо снижались в абсолютном выражении, либо росли гораздо медленнее, чем цены на промышленную продукцию и технологические изобретения. Как следствие, торговый и платежный баланс западного мира оставался искусственно благоприятным.

На «низшей» точке, в 1999 году, США тратили на всю потребляемую в экономике нефть 4,6% своего ВВП, тогда как еще в 1981 году — более 9,7% (для стран ЕС12 показатель составлял 3,1%, для Японии — 3,2%). За последовавшие десять лет ситуация изменилась драматическим образом: с января 2001 по декабрь 2010 года индекс цен на энергоносители вырос в 4,6 раза, на промышленные металлы — в 5,2 раза, на драгоценные металлы — почти в 6 раз. Наиболее устойчивыми к этому потрясению оказались, как ни странно, новые индустриальные страны, выступившие основными потребителями дополнительного количества сырья. Стабильный спрос на их продукцию и успешное применение ими заимствованных технологических решений позволяли новым игрокам успешно справляться с неожиданными вызовами, что еще больше ставило под сомнение позиции «постиндустриальных» стран.

Изменение конъюнктуры на сырьевых рынках вызвало и главное политическое следствие «экономики 2000х»: резкое усиление позиций правящей элиты ресурсодобывающих стран, расширение их экономических возможностей и установление тесной политической «смычки» между сырьевыми и индустриальными экономиками — прежде всего между Китаем и авторитарными режимами в разных районах мира: от Анголы и Нигерии, Судана и Йемена, до Бирмы и Туркменистана. Возникли мощные международные группы типа Шанхайской организации сотрудничества, представляющей собой региональный союз склонных к автократии и антизападной риторике государств Евразии. Во всех регионах мира влияние сырьевых экономик в политической сфере стало крайне заметным, и западный мир не только оказался не в состоянии ничего этому противопоставить, но и вынужден был прибегнуть к финансовой поддержке новых воротил глобального бизнеса. К концу 2000х годов Китай и сырьевые экономики скопили более $4 трлн валютных резервов, а их суверенные инвестиционные фонды сосредоточили более $1,1 трлн для инвестиций на западных рынках. Среди 50 самых дорогих корпораций мира по состоянию на 1 января 2011 года 14 представляли сырьевой сектор, а 9 — незападные экономики. И, хотя это отнюдь не является приговором западной экономической системе, ей послан серьезный «звонок».

Если подвести некоторый итог, можно отметить следующее. Вопервых, на протяжении 2000х годов рост капитализации западных фондовых рынков — по сути, рост богатства западного мира — остановился: в 2010 году среднее значение индексов S&P500, DAX, FTSE, CAC40 и Nikkei оставалось ниже (причем у Nikkei — более чем на 20%), чем в 2000м, чего до этого не случалось семь десятилетий. Вовторых, основные индикаторы глобализации показали явное замедление данного процесса. Начался постепенный пересмотр идей мультикультурализма, а прибытие иммигрантов в США и страны ЕС в 2008–2009 годах было меньшим, чем в 1998–1999 годах. Втретьих, долговые обязательства ведущих западных стран на протяжении этих десяти лет росли в среднем со скоростью, втрое превышающей темп прироста ВВП, и в итоге подошли к планке в 100% ВВП даже у Соединенных Штатов, чего не случалось с 1947 года. Вчетвертых, именно на протяжении 2000х годов стало очевидно, что за пределами эпохи полномасштабной технологической революции копирование технологий оказывается выгоднее их создания, и новые индустриальные страны стали активно догонять западные державы. И наконец, эти изменения породили рост цен на сырьевые активы, который, в свою очередь, начал изменять соотношение экономических и политических сил в мире. Таким образом, хотя не стоит говорить, что первое десятилетие XXI века принесло экономическую катастрофу, оно все же стало «потерянным временем» для западного мира — мира, который на протяжении предшествующего столетия был катализатором мирового экономического роста и технологического развития. Смогут ли новые индустриальные страны заменить Запад в качестве главного игрока в экономике XXI века, покажет время, однако очевидно, что смена лидера, если она состоится, вряд ли окажется безболезненной.

Международная политика 

Политические перемены 2000х годов случились быстрее и неожиданнее экономических, но оказались даже более радикальными.

Конечно, здесь определяющими стали события 11 сентября 2001 года — однако и они не произвели бы столь масштабного эффекта, если бы в Соединенных Штатах уже в конце 1990х не наметился поворот к религиозному консерватизму, ставший своего рода защитной реакцией на «излишнюю нормальность» клинтоновской Америки, как никогда ранее сблизившейся с Европой. Консерваторы, победившие в ходе неочевидных выборов 2000 года, привели к власти команду, получившую последний шанс реванша за поражения во Вьетнаме, когда большая часть оказавшихся в Вашингтоне политиков начинала свою карьеру, и неудачу в Ираке в 1991 году, когда их миссия не была «закончена». Атаки террористов на НьюЙорк и Вашингтон легитимизировали любые планы американцев на Ближнем Востоке — и результатом стала «война с терроризмом», ставшая на деле ловушкой для западного мира.

Эта «война» стала фоном всего «потерянного десятилетия». Она принесла Западу, и в первую очередь Соединенным Штатам, гигантские расходы (исчисляемые некоторыми авторами в сумму до $2 трлн); быстро выявила неэффективность существующих государственных структур в борьбе с террористическими сетями; показала, что самая мощная армия мира не в состоянии установить приемлемый порядок на территории двух не самых больших государств — Афганистана и Ирака; вынудила правительства западных стран применять в борьбе с террористами методы, давно объявленные в самих этих государствах незаконными, и даже нарушать международные конвенции и обязательства; на волне борьбы с терроризмом были приняты законы и нормы, существенно ограничивавшие гражданские права и свободы жителей развитых стран. Что еще более существенно, терроризм, который в 1980–1990е годы оставался явлением эпизодическим, превратился в 2000е в важный инструмент влияния на мировую политику (достаточно вспомнить, как теракты в Мадриде в 2004 году изменили расклад на парламентских выборах в Испании и вывели эту страну из «коалиции решительных»). На протяжении всего десятилетия победы над терроризмом одержано не было; успех в Афганистане и Ираке можно счесть в лучшем случае очень относительным; на волне борьбы с западными странами и их оккупационными силами в ближневосточных странах сплотилось мощное террористическое подполье, и, что самое существенное, к концу десятилетия в многих странах мира борьба с терроризмом стала уверенно восприниматься в контексте того «столкновения» христианской и исламской цивилизаций, о которой в середине 1990х писал С. Хантингтон. Война с террором, которая вначале выглядела именно борьбой с экстремистами, постепенно превратилась в противостояние западного и исламского миров: к концу 2000х годов образ Соединенных Штатов и многих европейских стран в исламском мире стал предельно негативным, и исправить это в ближайшее время не удастся. Даже несмотря на то что правительство Б. Обамы и новые европейские политики, которые пришли к власти в конце 2000х годов, сняли борьбу с террором с приоритетной позиции в своих программах, «антитеррористическая эпопея» стала самым большим поражением Запада в прошедшем десятилетии, показавшим его уязвимость и очевидную ограниченность его возможностей.

За этой неудачей скрывалась другая значимая проблема — а именно изменение структуры мировых игроков, к которому западные страны оказались не готовы. Речь идет о резком росте роли и влияния негосударственных структур, причем вызов особой роли государства бросили не глобальные корпорации, с чем еще в 1980е годы связывали изменение мировой системы, а не преследующие коммерческих интересов организации и даже отдельные частные лица. В первую очередь речь идет, конечно, о всякого рода комбатантах, которые восприняли террористические методы борьбы и, по сути, выигрывают противостояние с классическими государственными институтами. Кроме того, становится ясно, что не только террористические сети, но и отдельные фанатики могут внести серьезные коррективы в планы политиков. Именно на протяжении 2000х годов реальностью стали общественные движения — иногда скоординированные, но порой и спонтанные, — которые стали приводить к падению казавшихся стабильными политических режимов. Политика стала куда менее предсказуемой в силу того, что далеко не все интересы, которые ранее казались понятными, сегодня могут быть просчитаны, а готовность людей — как в периферийных странах, так и в развитых — подчиняться командам сверху становится все меньшей.

Практика показывает также, что появляются и угрозы вмешательства частных лиц в сферы, которые государства исконно считали «своими»: стоит предположить, что инцидент с Wikileaks станет началом масштабного процесса «десакрализации» государства и отрицания его права быть непрозрачным и неподотчетным. Необходимость приспособления государства к новым условиям и формирование глобальных общественных структур сетевого типа становится еще одним вызовом «традиционалистам» 2000х.

Закончившееся десятилетие ознаменовало собой, на наш взгляд, окончательный кризис существующих международных институтов. По сути, возникли предпосылки для соперничества между институтами традиционными, основанными на суверенных правах государств и неких их «заслугах» (лучший тому пример — Организация Объединенных Наций), и институтами новаторскими, предполагающими отказ участвующих в них государств от части своих суверенных функций (примером может быть Международный уголовный суд). Удивляет то, что доверие к традиционным институтам было подорвано прежде всего действиями самих традиционалистов. Сначала Соединенные Штаты пренебрегли мнением других членов ООН, начав вторжение в Ирак, затем Китай и Россия стали применять свои особые права в ООН для блокирования решений, так или иначе касавшихся периферийных стран, в которых они имели свои «особые» интересы. В результате как санкции международного сообщества, так и признание им легитимности тех или иных действий оказались резко девальвированы.

Односторонние действия стали предприниматься куда более активно, чем прежде. Начались спонтанные и блоковые признания новых независимых государств — если в первые два года после относительно организованного самоопределения Восточного Тимора в 2002 г. его независимость признали 67 государств, то в первые два года после объявления независимости Косово — 39, а через два года после декларации независимости Абхазией и Южной Осетией — всего 3. Думается, что упорный подрыв традиционных коллективных институтов впоследствии может сыграть с «суверенистами» злую шутку.

Подводя промежуточный итог, можно сказать, что 2000е годы стали в мировой политике периодом формального ренессанса государственнических и суверенистских подходов, происходившего, по иронии судьбы, в условиях, когда потенциал прежних государственных форм на деле выглядит исчерпанным.

ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА

В большинстве развитых и в некоторых развивающихся странах 2000е годы прошли под знаком довольно быстрого нарастания неравенства, отчасти ставшего следствием либерализации 1990х годов, а отчасти — особенностей налоговой политики (прежде всего в Соединенных Штатах и России). Статистика беспристрастно показала, что 1% самых состоятельных граждан в начале 2010 года контролировал в 12 странах ЕС в 1,35 раза большую долю доходов, чем в конце 1999го, в США — в 1,8 раза, а в России — в 2,6 раза большую. Неравенство становилось более устойчивым и воспроизводимым, и, судя по всему, процесс его нарастания не остановится в ближайшее время. Данная тенденция вела в том числе и к нарастающей экономизации и примитивизации сознания; некоторые тенденции, ранее указывавшие на укрепление постматериалистических мотивов, практически сошли на нет, а в США, России и постсоциалистических странах наблюдался стремительный регресс в этом отношении.

Богатство стало предметом культа — особенно в ставших на путь быстрого прогресса развивающихся странах. Как следствие, именно степень экономической успешности и эффективности стала восприниматься как важный — если не основной — элемент легитимации существующих режимов. На протяжении прошедшего десятилетия это привело к упрочению (заслуженному) авторитарных режимов в Китае и некоторых странах Восточной и Центральной Азии и (незаслуженному) в России, Белоруссии и Венесуэле. Обеспечивающий обогащение авторитаризм перестал восприниматься как зло, что, безусловно, пошло ему на пользу, но в то же время породило ожидания, которые в будущем могут поставить существование ряда авторитарных режимов под вопрос.

Этот экономический тренд практически идеально взаимодействовал с угрозой терроризма, создав запрос на «безопасность», которая стала главным политическим фетишем десятилетия. Общество, большинство членов которого не ощущает масштабного внешнего вызова, который требовал бы консолидации всех сил нации, и занято зарабатыванием денег и потреблением благ, становится зацикленным на сохранении существующего образа жизни, и лозунг безопасности — реальной или воображаемой — выступает замечательным субститутом развития. Им в 2000е годы стали оправдываться постепенное наступление на гражданские права, расширение возможностей спецслужб, сокращение свободы прессы и информации, увеличение расходов на военные и полицейские функции государства. Не только государственные чиновники, но и уважаемые социологи и философы стали вполне серьезно обосновывать доктрину security first. Апология безопасности стала важнейшей опорой государственных институтов, которые могли поддерживать у населения ощущение угрозы и произвольно трактовать свои успехи в борьбе с ней (сообщая, например, о десятках предотвращенных терактов). Соответственно сократились глубина и устойчивость демократических традиций. С одной стороны,растущее неравенство усилило пропасть между элитами и народом, побудив первые максимально активно использовать современные средства манипулирования общественным мнением и превратив, по словам А. Гора, Republic of Letters в Empire of television. В обществе, где успех и известность стали основными активами, возникла возможность прихода к власти демагогов и посредственностей — причем в полном соответствии с демократическими установлениями. С другой стороны, там, где этот путь казался слишком сложным или маловероятным, власти, спекулируя на опасностях и угрозах (как внутренних, так и внешних), начали превращать демократию из реального института в фикцию — что вскоре было названо аналитиками «нелиберальной» демократией. Эта тенденция усиливалась также и внешней политикой самих развитых стран, которые стали искать союзов с автократиями и «нелиберальными демократиями» как по причине необходимости их поддержки в «войне с терроризмом», так и вследствие нарастания их экономической мощи или собственной зависимости от них в поставках энергоносителей или сырья. Очень существенный удар по демократизации мира был нанесен также политикой США и их союзников в Афганистане и Ираке, вторжения в которые в значительной мере обосновывались необходимостью установления демократии, которая, однако, так там и не привилась, породив лишь этнические и религиозные противостояния, стоившие десятков тысяч жизней.

Все три отмеченные сферы не развивались автономно: изменения в экономике, международной политике и внутриполитической жизни были взаимно обусловлены — причем я бы рискнул предположить, что особое значение играли политические факторы. Война с терроризмом сделала глобальную политику менее избирательной в средствах и позволила начать наступление на гражданские права. Это, в свою очередь, стало фактором, оправдывающим ужесточение политических режимов и снижающим внимание к демократии и либеральным институтам.

В то же время реалии борьбы с терроризмом привели к дестабилизации Ближнего Востока, сокращению добычи нефти в Ираке и начальному скачку цен на энергоресурсы. Возрастающая конкуренция за нефть и ресурсы в значительной мере спровоцировала экспансионистскую политику Китая и других крупных игроков. В итоге геополитические расчеты в полной мере вернулись в мировую политику, а ресурсы и территории обрели в головах государственных деятелей то же значение, какое они имели в середине ХХ века. Глобальная экономика к концу первого десятилетия нового века стала в большей мере похожа на индустриальную, чем в его начале, а политика — напоминать реалии 1930х годов, причем демагоги всех мастей оказались ее весьма органичным элементом.

В общем, 2000е годы стали первым десятилетием со времен окончания Второй мировой войны, на протяжении которого мир стал менее свободным и равноправным, чем прежде, а ценности демократии и соблюдения прав человека подверглись существенной дискредитации.

 

 

Арнальдо Помадоро. Сфера. 1967Линн Чедвик. Две фигуры. 1959