Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Праздник свободы

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Мнение социолога

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (60) 2012

Из дневников: весна 1957 года в СССР

Ричард Пайпс, американский историк

Зная о том, что Ричард Пайпс, видный американский историк, вел в 1950е годы во время поездки в СССР дневник (см. об этом его воспоминания«Я жил. Мемуары непримкнувшего», изданные Школой в 2005 году), мы решили с его разрешения опубликовать часть присланных им дневниковых записей.

В 1956–1957 академическом году я, тридцатитрехлетний преподаватель истории и литературы, получил в Гарварде творческий отпуск и отправился с женой и двумя маленькими детьми в Париж. Мое пребывание здесь оплачивалось Фондом Гуггенхайма. Находясь во Франции, я получил сообщение от Межуниверситетского комитета по грантам для зарубежных поездок о том, что у них есть возможность профинансировать визит в Советский Союз. Я подал заявку, получил визу и в апреле 1957го отбыл из Парижа в Ленинград. Мое путешествие [по СССР] длилось тридцать дней, в течение которых я побывал в Ленинграде, Москве, Киеве, Одессе, Сочи и Тбилиси, откуда вернулся в Москву, чтобы затем съездить в Ташкент и АлмаАту. В Москве и Тбилиси меня приглашали на встречи с советскими историками. Во время поездки я вел дневник, в котором фиксировал свои дела и впечатления. Нижеследующие заметки представляют собой выдержки из этого дневника.

[Ленинград]

Первое впечатление: город огромный, мрачный и полуразрушенный — даже в самом центре. Невский проспект просторнее и пустыннее, чем мне представлялось. …

Нигде нет ничего, напоминающего о Сталине. Ужасающая бедность и убогость; дух неустроенности. … Повсюду в городе дети. Переживания захлестнули меня в Летнем саду — что они сделали с Россией? Четыре десятилетия нескончаемой вульгаризации, и ни малейшей надежды на улучшение в будущем. Проблема: отсутствие в обществе праздного класса, на который можно было бы равняться остальным. Ситуацию могла бы поправить новая вестернизация, но она означает американизацию.

 [Москва]

В Москве дела обстоят значительно лучше, чем в Ленинграде: люди лучше одеты, магазинные полки не так пусты, движение на улицах оживленнее. А Ленинград — мертвый…

Прогуливался по улице Герцена. Увидел маленькую старую церковь, ныне заброшенную. Заглянул в путеводитель Бедекера 1912 года. Подошла старуха, спросила: «Какой номер искаете?».

— Хотел узнать, что это за здание.

— Это бывшая церковь.

— А как она называлась?

— Черт ее знает, — ответила со злобой. — Я этим не занималась. И ушла…

А как они грубы по отношению друг к другу! ...

Смотрят тебе в лицо, а потом — на ботинки… Только чиновники и люди в форме выглядят самодовольными и уверенными в себе. Остальные люди мрачные, испуганные, подавленные…

С советскими историками невозможно говорить на одном языке. Они лгут и лгут, и эта ложь рождает «слепые зоны». Они воспринимают лишь 20 процентов реальности, а на все прочее закрывают глаза. Это «прочее» состоит из сплошных «исключений», «пережитков прошлого» и так далее. Между нами как будто стена…

Если вам хочется узнать, как общество относится к своим гражданам, посмотрите, как оно обращается со своими заключенными. Если вы желаете выяснить, каково приходится живым, поинтересуйтесь, что происходит с мертвыми. Я сделал и первое, и второе — и теперь знаю ответы. Они необычайно болезненно реагируют на вопросы, касающиеся бюрократии, а также на малейшие предположения о том, что эта проблема в Советском Союзе вообще существует. …

Русских оскорбляет малейшее проявление легкомыслия в вопросах, которые здесь считаются серьезными; власть, наука и основные общественные институты в их глазах обладают святостью. Следовательно, «ругать» их правительство — серьезная ошибка. …

О русских историках: а) непреложно верят в «закономерность»; б) на нашу «свободу» смотрят искоса; в) весьма негативно воспринимают любые сопоставления Советского Союза с царской Россией — на бывшую империю похожи именно Соединенные Штаты; г) непоследовательны, поскольку с уважением относятся к американской экономике. Никто не решился засмеяться, когда я, выступая в Институте истории Академии наук СССР, сказал, что мы нашли «ключ к решению экономических проблем». Мои слова были восприняты с полнейшей серьезностью.

Степень их веры в одну и единственную истину для нас просто непостижима; они подозревают, что мы тоже знаем их правду, но предпочитаем отрицать ее либо по глупости, либо изза лицемерия.

Мы мыслим, исходя из наличия свободного выбора, а они ставят во главу угла покорность. Для них собственная страна — это большая семья, а не партнерство с ограниченной ответственностью участников...

В последнем акте пьесы Владимира Маяковского «Клоп», которую я смотрел в московском театре, кульминационным моментом является сцена, где герой узнает в сидящих в зале зрителях свою семью: зажигается свет, и он, выбегая в проход, восклицает: «Братцы! … Чего ж я один в клетке? … Рoдимые, братцы, пожалте ко мне!» Публика в зале нервно захихикала, а у меня даже слезы на глаза навернулись …

Обветшалость строений и зданий в стране достигает той грани, за которой обычная постройка перестает быть собой, превращаясь в археологический памятник. Это уже не полуразрушенные здания — это настоящие руины …

[Киев]

В этом городе удручает не столько свершившийся факт всеобщего уравнивания, сколько то, что это уравнивание производилось по низкой планке, а не по высокой…

[Из разговора с гидом]. «Почему [люди] смотрят на [мои] ботинки?» «Ваши — остроносые, а наши — с круглыми носами»…

Киев — ужасное захолустье: что-то вроде Корнинга, штат НьюЙорк, только жизни на улицах еще меньше. Центр города в 11 часов вечера выглядит вымершим, а гостиница «Интурист» напоминает отель в городке с пятитысячным населением гденибудь на Среднем Западе.

Пошел в музей взглянуть на монеты Киевской Руси (которых, как вчера сказал мне заместитель директора, у них около полутора тысяч). После недолгого осмотра к всеобщему стыду выяснилось, что в музее нет ни одной монеты, за исключением гривны, выставленной под стеклом.

[Одесса]

Общественное восприятие того, что морально, а что нет, исключительно важно для русских даже сегодня. Многие из них (если не большинство) считают, что, несмотря на все совершенные и совершаемые ошибки, они живут правильно. К молодежи, впрочем, это не относится… Я хотел было съездить в близлежащий колхоз, но мне сказали, что там «грязно», «людей будете отвлекать» и «лучше сделать это осенью». А когда попросил показать хотя бы какиенибудь новостройки, мне (откровенно) ответили, что в городе таковых нет. …

Всего бюджета США за один или два года не хватило бы, чтобы поднять уровень жизни в этой стране до принятого в цивилизованном мире — особенно в том, что касается обеспечения жильем. Абсурд в том, что государство управляет всеми предприятиями, хотя с легкостью могло бы передать розничную торговлю и сферу услуг в руки коммерсантовчастников, ни на йоту не поступившись при этом своей властью и добившись положительных сдвигов в экономике.

Пожив немного в России, начинаешь постигать безмолвные механизмы взаимопонимания, используемые местными: намеки, взгляды, жесты — все то, что не проговаривается, но мгновенно понимается. Это особенно очевидно, когда бываешь в театре. А потом постепенно приходит понимание того, что невысказанное — это невероятные страдания последних трех или четырех десятилетий, страдания настолько всеобъемлющие по своим последствиям, что каждый предпочитает спрятать его как можно глубже. О нем знают все, даже те, кто слишком молод, чтобы пережить его на собственном опыте, и потому оно вездесуще. Взгляд, с которым вы сталкиваетесь, принимая из рук незнакомца на улице невинное письмо, предназначенное для передачи его родственникам в Америку; тяжелый вздох соседа по театральной ложе, видящего, как героя пьесы выпускают из тюрьмы, и явно относящийся не только к тому, что происходит на сцене; признательность в глазах юноши, который надеется, что вы без лишних расспросов поможете ему с книгами, — все это странички одной трагической повести, которая, возможно, никогда не будет прочитана вслух. Но ее духом пропитан воздух, которым дышишь каждую минуту пребывания в Советском Союзе. ...

Я сейчас живу на Украине, но украинский язык слышал лишь однажды. Все, молодые и старые, чиновники и рабочие, неизменно говорят порусски. Я поражен тем, насколько русифицированы города. Украинский язык здесь присутствует в той же мере, в какой кельтский заметен в Ирландии, — то есть исключительно на уличных вывесках. Это, однако, нисколько не мешает развитию национализма…

[Сочи]

В ресторане, где я делаю эти записи, из тридцати посетителей около половины китайцы. Их вездесущесть и избыточная вежливость раздражают русских, как, впрочем, и меня. Но русские смеются над их манерой говорить, а я ловлю себя на мысли о том, что китайские бюрократы могут посещать подобные места, тогда как русские крестьяне и рабочие, чьим трудом все это создано, — нет.

Общее впечатление неплохое, но все какое-то безжизненное, до ужаса вульгарное и угнетающее. Растительность преимущественно северная, разбавленная небольшим количеством кипарисов и пальм. Все вокруг, включая лифты, «закрыто на ремонт».

Удивительно, насколько легко пробить панцирь лжи, в который прячутся местные жители при виде иностранца, и найти под ним нормального человека. Чаще всего под этой броней обнаруживается искренняя, радушная, немного меланхоличная натура, готовая откликнуться на доброту и прямодушие. Покидая очередной город, где пробыл один или два дня, я чувствовал, что оставляю друга — моего гида, обычно молодого человека, студента, получившего эту работу благодаря своему знанию языков.

Стремление побывать за границей, во Франции или Америке, сложно постичь умом. У советских граждан это нечто большее, чем просто интерес к приобретению вещей и предметов быта. Это тоска по жизни, которой у них нет, по развлечениям, опрятности, многому другому, реальному и воображаемому, к чему они не имеют доступа.

Какой необыкновенный народ — верный, терпеливый, честный, дружелюбный, великодушный — и почему-то обреченный страдать изза неумения найти достойную форму власти. Возможно, это происходит изза того, что они презирают частную собственность и все, что с ней связано, но без чего социальная жизнь немыслима. В наказание за это презрение здешняя власть вечно попадает в руки отпетых негодяев…

[На пути в Тбилиси]

Примечательно, насколько часто в СССР можно увидеть предающегося праздности мужчину, но праздную женщину — почти никогда…

[Тбилиси]

Всюду напоминания о Сталине — их здесь больше, чем гделибо. … Проходя по площади Ленина, заметил недавно заделанные отверстия, очень похожие на пулевые. … Здешние мужчины с южным темпераментом, чрезвычайно эмоциональны, что особенно проявляется в их общении с женщинами; но девушки совсем несимпатичные. Вокруг больше жизни: постоянно звучат музыка и песни, и это особенно заметно на фоне впечатлений от унылого севера. Бедность здесь более естественна и переносится легче.

Интересно, что в лучших отелях Киева, Одессы или Тбилиси нет свежего молока — только сгущенное. Зато масло отличное.

Никакого сомнения в том, что Тбилиси подлинно грузинский город. Грузины здесь истинные хозяева. А русские, особенно солдаты, раздражают, как заусенец на пальце.

Если прислушиваться к разговорам прохожих, то они почти всегда о деньгах, преимущественно о небольших суммах в 30, 40 рублей или около того.

[Москва]

Любое правило здесь можно нарушить, если у тебя хватит наглости. Многие старухи именно так и делают: например, они готовы проталкиваться в начало любой очереди. Постоянно ругаются между собой, особенно пожилые люди. «Вы некультурная, на вашем лице глупость» и в таком же духе. Их нервы всегда на пределе: еще бы, столько времени проводить в очередях. Молодые люди, само собой, более жизнерадостны.

[АлмаАта]

За соседним столиком в ресторане отеля разгорается ссора. Раздражительность. «Грубиян, хам». «Хохол». «Вы православный?». Хватают друг друга за шею, но никаких кулаков. Чрезвычайно вульгарно! Где еще в мире можно такое увидеть?

Первое мая. В одиннадцать утра я встречаюсь с моим гидом. К нам подходит китайский офицер, но, услышав, что я американец, немедленно ретируется. «Вы боитесь китайцев?», — спрашиваю я. «Да, они слишком трудолюбивы и думают одинаково». Китайцы, кстати, удивляются тому, насколько низок уровень жизни в СССР…

Казахи одеваются, как русские. Их дети играют сообща, молодежь тоже в основном общается в группах. А вот стариков редко увидишь вместе. Если верить гиду, казахи ленивы, самоуверенны, заносчивы. На бытовом уровне межнациональные отношения ровные — нечего делить. Но казахи из высших слоев предпочитают общаться в своем кругу. «Без нас они ничего не могут, так и жили бы, как свиньи». Они никогда не отделятся.

Вечером пошел в театр, давали спектакль по казахскому эпосу. Превосходно: прирожденные актеры. Даже и не чувствуешь, что ты в театре. Зрители, особенно дети, плакали. Не похоже ни на Станиславского, ни на итальянскую оперу — понастоящему живая вещь. Казахская театральная публика — самая восприимчивая в СССР.

В СССР контроль осуществляется не столько милицейскими, сколько экономическими методами. Правительство, контролируя практически все источники доходов, контролирует всех граждан. Ссориться с властями означает лишить себя средств к существованию, а соглашаться с ними — значит улучшать свое благополучие. Это лишний раз подчеркивает, насколько важна частная собственность для сохранения свободы. [Эту идею я развил через сорок два года в книге «Собственность и свобода»*.]

[Ташкент]

Я думаю, что многие «перемещенные лица» из советских граждан, перебравшиеся на Запад (за исключением некоторых интеллектуалов), — это люди, опасавшиеся расстрела за то, что попали в плен или работали на немцев. Тяга к «свободе» не имела к их выбору никакого отношения: в большинстве своем они вообще не пользуются преимуществами, которые предлагает жизнь на Западе.

Местные жители в Узбекистане очень отличаются от русских — в Казахстане это не так. Там аборигены, не имея традиции оседлого жилища, начали строить для себя что-то вроде украинских хат из глины или дерева, побеленных и покрытых соломой. У них собственный, самобытный стиль.

[Я уехал из Ташкента в Афганистан 4 мая 1957 года]

За время моего пребывания в СССР я увидел достаточно грубости и дурных манер, но ни одного примера злобы или даже недоброжелательности.

Перевод с английского Андрея Захарова, Екатерины Захаровой

Кеннет Эрмитейдж. Модель двоевластия. 1957