Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Демократия и личность

Личность в истории

Гражданское общество

Культура и политика

Точка зрения

Наш анонс

Наш анонс

№ 2 (62) 2013

Шекспир и Кейнс о деньгах

Роберт Скидельски, член палаты лордов парламента Великобритании

Уильям Шекспир (1564–1616) и Джон Мейнард Кейнс (1883–1946) — самый знаменитый драматург и самый знаменитый современный экономист. На мой взгляд, интересно сравнить их взгляды на деньги в свете сегодняшних обвалов на биржах и роста количества миллиардеров, если не забывать о связях между деньгами и властью.

Известно, что Шекспир жил и писал свои пьесы в эпоху перехода от Средневековья к современному обществу, а Кейнс — во время перехода от «чистого» капитализма к капитализму организованному.

Кейнс заметил както, что, если бы Шекспир жил лет на 50 раньше, Англия не смогла бы себе позволить содержать его. Но было бы столь же справедливо сказать, что, живи Кейнс лет на 50 раньше, революции в экономике не потребовалось бы.

Говоря о Шекспире, Кейнс ссылался на значительное расширение состояния среднего класса в XVI веке за счет роспуска монастырей и роста торговли. Именно новое богатство позволяло строить театры, увеличивало их аудиторию, обогащало язык и разрушало традиционный порядок — короче, способствовало развитию капитализма в эпоху Возрождения. Новое богатство позволило сконцентрировать политическую власть в руках монархии и создало новый класс богатых «принцевторговцев» — олигархов своего времени. В пьесах Шекспира исследуется в том числе и воздействие нового богатства на традиционное отношение к власти и к деньгам.

Обратимся к одной из них — пьесе «Венецианский купец», действие которой разворачивается, как известно, после того, как один из ее персонажей, Бассанио, просит своего друга купца Антонио помочь избавиться ему «от больших долгов, в какие мотовство [его] втянуло», чтобы жениться на Порции — богатой наследнице.

Антонио, выручая друга, обращается к Шейлоку — евреюростовщику:

Шейлок, хотя обыкновенья

Нет у меня ни брать, ни занимать,

Чтоб не платить и не взимать процентов,

Но правило свое нарушу я,

Чтоб выручить от крайнего

Стесненья приятеля*.

Напомню в этой связи о совете Полония сыну Лаэрту в другой пьесе Шекспира «Гамлет»:

В долг не бери и взаймы не давай;

Легко и ссуду потерять и друга,

А займы тупят лезвие хозяйства.

В эпоху Шекспира эти известные слова Полония уже казались старомодными — недаром Гамлет называет его «несносным старым дураком». Но это были традиционные взгляды, и традиция еще далеко не умерла. Это древняя народная мудрость. Поэтому не случайно разговоры о сегодняшних частных и государственных долгах тоже часто ведутся на языке Полония, достаточно почитать речи Ангелы Меркель.

Бассанио была нужна ссуда в 3000 дукатов на три месяца. Антонио, вложивший свои богатства в торговое предприятие, говорит, что возьмет эту сумму в долг у Шейлока.

Шейлок тоже знает, что товары Антонио связаны с торговым предприятием. И по сегодняшним нормам его требование процентов по ссуде как цены риска от невозвращения названной суммы было бы вполне оправданно. Однако, поскольку Антонио «человек хороший», Шейлок предлагает ему 3000 дукатов без процентов. То есть он отказывается тем самым быть ростовщиком, что становится причиной конфликта между ними. Дело тут в отношении к ростовщичеству. Чтобы понять этот непростой казус, обратимся к истории.

Для Аристотеля деньги (под которыми древние понимали золото) по природе своей бесплодны — в отличие от животных, растений и людей их нельзя «разводить». Поэтому было бы неестественно заниматься разведением денег из денег.

В Средние века христианские теологи разделяли аристотелевское отношение к деньгам. Однако, когда прибыльное использование денег прерывалось выдачей ссуды, то есть «упущенной выгодой», уплата процентов не исключалась. И лишь в 1546 году, когда «вмененная стоимость вложения капитала» была признана законной, появилось ростовщичество, то есть дача денег в долг на определенное время под высокий процент.

При этом евреи играли особую роль в средневековой экономике. По их законам запрещалось давать ссуды под проценты евреям и разрешалось давать неевреям, что, собственно, и стало источником антисемитизма.

Шейлок ненавидел запрет христианства на ростовщичество и считал уплату процентов справедливой, как вознаграждение за известную «бережливость». Экономист Альфред Маршалл позже скажет, что проценты — это вознаграждение за «ожидание». Кейнс же с этим был категорически не согласен. Для него проценты были просто ценой за расставание с деньгами, так как люди могут копить деньги ради денег, предпочитая их товарам. Таков всем известный характер скупца. Но они могут копить деньги и тогда, когда их не на что использовать, как это делают сегодня, вкладывая их в банки. С этим не связаны убытки от потребления — деньги нельзя съесть, а значит, в таких случаях нет особого смысла и выплачивать вкладчикам проценты.

Но вернемся к венецианскому купцу. Антонио, христианин, с презрением отвергает предложенную Шейлоком беспроцентную ссуду. Почему? Потому что предложение исходит от еврея.

Когда взаймы ты дать согласен деньги,

Так и давай — не как друзьям своим...

Ну, видано ль, чтоб дружба заставляла

Друзей платить проценты за металл

Бесплоднейший! Нет, как врагу скорее

Ты деньги дай, чтоб, если в срок тебе

Он не отдаст, ты мог, не церемонясь,

С него взыскать.

Шейлок настаивает, что проценты уплачивать не надо, и шутки ради заявляет, что в случае невозможности вернуть долг Антонио сможет его удовлетворить, пожертвовав фунт собственной плоти: «Чтоб выбрать мог часть тела я любую и мясо вырезать, где пожелаю».

Важно помнить, что это рассматривается как шутка, и принимает Антонио ее тоже как шутку. Но потом шутка оборачивается бедой.

Корабли Антонио терпят бедствие, и он не в состоянии вернуть Шейлоку ссуду в назначенный день. А тот упрямо добивается выполнения заключенного между ними договора.

Тем временем дочь Шейлока похитил один из друзей Антонио, Лоренцо, который тайно с ней обручился. Шейлока особенно злит, что его дочь Джессика должна будет выйти замуж за христианина и тем самым запятнает чистоту еврейского рода.

Его отвращение к взглядам христиан на евреев выражается в знаменитом монологе: «Да разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов, тела, чувств, привязанностей, страстей? Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето и зима, как и христианина? Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать — разве мы не смеемся? Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не должны мстить?».

Антонио теперь во власти Шейлока. Шейлок требует свой залог: «Мой вексель! Против векселя ни слова! Я клятву дал, что получу сполна». Его требование должен рассмотреть суд Венеции. Дож просит Шейлока проявить милосердие, но тот отказывается. Антонио и Шейлок еще не знают, что Бассанио, которому Антонио и ссудил 3000 дукатов, взятые у Шейлока, уже женился на Порции, и она счастлива была бы вернуть ему эти деньги.

Бассанио предлагает Шейлоку деньги, но он с презрением их отвергает:

Вы спросите, зачем предпочитаю

Трем тысячам дукатов мяса фунт

Негодного? На это не желаю

Я отвечать. Положим, что скажу:

«Такой мой вкус!».

После этого Порция, нарядившись судьей, выносит решение в пользу Шейлока: «Фунт мяса от купца по праву твой. Так суд решил, и так велит закон». Однако —

Постой немного; есть еще койчто.

Твой вексель не дает ни капли крови;

Слова точны и ясны в нем: фунт мяса.

Бери ж свой долг, бери же свой фунт мяса;

Но, вырезая, если ты прольешь

Одну хоть каплю христианской крови,

Твое добро и земли по закону

К республике отходят.

Теперь, когда счастье от него отвернулось, Шейлок пытается вернуть предложенные 3000 дукатов, но это объявляется незаконным, поскольку он уже отказался от них. С новым поворотом захватывающего сюжета Шейлок теряет и ссуженные деньги, и свои земли. Ему разрешают сохранить только половину своего состояния, чтобы оно досталось его дочери Джессике и ее мужухристианину. Его обращают в христианство — оскорбление, хуже которого быть не может.

В «Венецианском купце» Антонио и Порция выступают за христианский идеал щедрости, противопоставленный «алчной» и «скаредной» природе Шейлока.

Вернемся к Кейнсу. Как я уже отметил, Кейнс отверг представление о том, что уплата процентов может оправдываться воздержанием от потребления. Проценты просто цена за расставание с деньгами. Если деньги только копят, тогда требование уплаты процентов по ним является ростовщичеством.

В сознании Кейнса ростовщичество ассоциировалось с определенным типом человека — скупца, скряги, который любит деньги сами по себе, а не потому, что их можно как-то использовать. Вся его экономическая теория основывалась на борьбе с накопительством или, по его словам, с предпочтением ликвидности*, что неизбежно приводит к краху экономики и мешает ее восстановлению.

Чем больше банкир предпочитает ликвидность, тем болезненнее для него отказ от обладания деньгами и тем больший процент он будет требовать за то, что расстается с ними.

Сегодня Кейнс сказал бы, что чрезмерное предпочтение ликвидности мешает банкам давать ссуды или заставляет их требовать с бизнеса очень высокую цену за заем. Поэтому, чтобы выйти из кризиса, правительству необходимо тратить суммы, эквивалентные тем, которые заморожены в хранилищах банков и резервах компаний; иными словами, прибегать к затягиванию поясов.

Но Кейнс шел еще дальше, считая «ростовщичеством», когда пользуются несчастьем обращающегося за ссудой, чтобы заставить его платить проценты. В письме 8 апреля 1945 года он писал: «Это именно ростовщичество, когда из заемщика выжимают сумму, превышающую истинные затраты кредитора, что оказывается возможным ввиду слабой позиции заемщика либо его крайней нужды в деньгах… Считают интересным представить это таким образом, потому что здесь происходит как раз то, о чем говорит моя теория предпочтения ликвидности».

Кейнс приводит три причины, почему долги следует прощать, — эта тема возникает у него впервые в критике положений о репарациях Версальского мирного договора 1919 года.

Сначала он, как и дож Венеции в пьесе Шекспира, взывает к милосердию: долги следует отменить, если они накладывают на должника страдания, которые трудно вынести.

Вторую причину Кейнс видит в юридической системе, которая не позволяет отменить долг или снижать его объем, то есть дает слишком много власти кредитору или владельцу облигаций.

И, втретьих, долги следует периодически прощать из благоразумия.

«Власть ростовщичества, — по словам Кейнса, — слишком велика. Если бы прирост процентов по закладным никогда не прерывался на протяжении нескольких поколений, половина населения была бы сейчас на положении рабов другой половины… Абсолютные приверженцы контракта — истинные родители революции».

На мой взгляд, если после сказанного проводить параллели с сегодняшним положением дел в Европе, напрашивается вывод: большинство банковских и государственных долгов, имеющихся сегодня, никогда не будут возвращены. А попытка кредиторов навязать их выплату за счет предоставления новых ссуд при условии снижения должниками расходов приведут лишь к продолжению стагнации или даже к краху экономической жизни и возвращению на континент политического экстремизма. И тем не менее я считаю, что Шекспир и Кейнс могут преподать нашему времени хороший урок.

Ричард Лонг. Мир в Уайтчепел. 1987