Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Страницы истории

Точка зрения

Концепция

Российское образование

Наше гражданское наследие

Гражданское общество

Гражданское общество

№ 1 (61) 2013

Бестиарий. Стало меньше студентов? Ну и что?*

Джампаоло Панса, итальянский журналист, писатель

Стало меньше студентов? Ну и что? Значит, меньше безработных

Газеты много пишут о том, что в Италии резко сократилось количество поступающих в университеты. Газетчики по этому поводу убиваются. А мой «Бестиарий» доволен. Как это объяснить? Не уподобляется ли «бестия», пишущая эти строки, шакалу? Да нет, у господина, пишущего эти строки, золотое сердце, он отнюдь не злорадствует по поводу злоключений Италии, он Италию любит. И всетаки я сомневаюсь, действительно ли сокращение числа поступающих в университеты за последние десять лет на пятьдесят восемь тысяч человек, с 338 000 до 280 000, такое уж бедствие? Попробуем разобраться.

Ваш покорный слуга тоже учился в университете, окончил много лет назад факультет политических наук, получил диплом с отличием и рекомендацию дипломную работу почти в тысячу страниц опубликовать. Теперь, разрешите, я немного займусь воспоминаниями. Был 1954 год, летом этого года я на «отлично» окончил классический лицей и сообщил отцу — мой отец был рабочим в системе телеграфной связи, а также матери — портнихе, что хотел бы поступить в университет. «Какой?» — спрашивают. «Туринский», — отвечаю. Если вставать в шесть утра и садиться на первый поезд, вполне можно успевать на занятия. Учитывая наш семейный бюджет, плата за обучение там не такая уж высокая.

Мои родители не получили образования. Папа — Эрнесто, пятый из шестерых детей, росших без отца, начал вкалывать в девять лет и доучился только до четвертого класса. Маму — Джованну — после пятого класса, в возрасте десяти лет, отдали в скорняжную мастерскую, где, таких как она, именовавшихся «малявками», учили шить — сначала вручную, потом на швейной машинке «Зингер». Отец с матерью сказали мне: «Ладно, поступай!». Они это сказали с гордостью и вместе с тем строго — дескать, дорогой Джампа, мы согласны платить за тебя в университет, но ты должен наши старания заслужить: аккуратно посещать лекции и вовремя сдавать экзамены. «Видишь эту записную книжку? Я в нее буду записывать, как ты учишься, какие получаешь отметки. Если будешь сачковать, пойдешь работать на завод. Например, на «Этернит», благо он в двух шагах от нашего дома. Место, прямо скажем, так себе, там в ходу асбест, но платят прилично. Или на «Лютый», ты знаешь, о чем я говорю?». Туринские рабочие так прозвали ФИАТ, вотчину семейства Аньелли и их ставленника — диктатора Витторио Валлетту. ФИАТ — это промышленный гигант, автомобилестроение переживает настоящий бум, ожидается экономическое чудо.

Я выбрал факультет политических наук, потому что с детства мечтал стать журналистом.

Студентов было мало, по нынешним меркам всего ничего: на первом курсе человек сорок–пятьдесят. А посещали занятия не больше тридцати. Преподаватели знали нас по именам, мы их тоже хорошо изучили.

По характеру наши профессора были очень разные. Был добросердечный, был суровый, чудаковатый, властный, нерасполагающий, но все высокого класса, настоящие ученые с большим количеством научных работ и публикаций за плечами. Власть их над студентами была неограниченной, что они охотно демонстрировали. Короче говоря, это были самые настоящие университетские «бароны». Но, как правило, доброжелательные.

Опишу одного из них — Луиджи Фирпо, заведующего кафедрой истории политических учений. Это был тридцатидевятилетний мужчина высокого роста, могучего сложения с профилем вельможи эпохи Возрождения и соответствующим фигуре носом. Он сражал нас своей эрудицией, но умел быть доходчивым, что называется, брал быка за рога, не тянул, хватку имел, как у современного менеджера. Его бойцовский темперамент особенно проявился, когда он стал сотрудничать в популярном отделе «Скверные мысли» в газете «Стампа».

Профессор Фирпо держал наш небольшой отряд на коротком поводке. Он сразу уточнил, кто главный. Сразу — в смысле на первой же лекции монографического курса, который он посвятил ранним статьям Карла Маркса в «Рейнской газете». Замечу в скобках, что Фирпо не был марксистом, зажиточным господином левых взглядов тоже не был. Впоследствии его избрали в палату депутатов от Республиканской партии. В качестве вступления в курс о Марксе он прочел нам, несмышленышам, сугубо академическую лекцию о сексуальном воспитании юных ацтеков, уснастив ее такими откровенными подробностями, что студентки в первом ряду чуть не попадали в обморок. Девицы из порядочной туринской буржуазии, они выбрали факультет политических наук во избежание таких неподъемных, как медицинский (боялись крови и толп пациентов) и политехнический, где учились одни зубрилы, корпевшие над учебниками двадцать четыре часа в сутки и не интересовавшиеся женским полом.

Кто после окончания лекции задал вопрос, который у всех был на кончике языка? Да, я. Я спросил: «Профессор, а какая связь между ацтеками и ранними работами Маркса?». Фирпо зыркнул в мою сторону и произнес: «Обращаясь к профессору, надо вставать!», а затем приступил к допросу: «Как тебя зовут?» — «Джампаоло Панса». — «Откуда родом?» — «Из Казаль Монферрато, профессор». — «Что в вашем городе произошло в 1630 году?» — «Мы выдержали осаду испанцев».

Фирпо окинул меня насмешливым взглядом и изрек: «У Маркса с ацтеками нет ничего общего. Я преподал вам сейчас урок, только чтобы подчеркнуть, что распоряжаюсь я и делаю то, что считаю нужным».

Хотите еще пример? Пожалуйста. Алессандро Пассарин д’Энтревес. Ему было пятьдесят два года, он читал курс о государстве и международных отношениях. В свое время Пассарин дружил с известным литературным критиком и историком Пьеро Гобетти и заведовал кафедрой итальянистики в Оксфордском колледже Магдалины. Он блестяще говорил поанглийски и внешностью напоминал виндзорского принца: стройный, даже сухощавый, в строгом элегантном костюме с безукоризненным галстуком.

Пассарин проводил лето в фамильном замке — небольшой крепости в центре городка Энтревес под Монбланом. Часть каникул он посвящал писанию писем своим ученикам, занятию, сегодня невообразимому. Письмо, адресованное мне, я сохранил. В нем говорилось: «Дорогой Панса, боюсь, что не сумею как следует ответить на возражение, с которым Вы обратились ко мне в истекшем учебном году. Хочу попробовать сделать это сейчас...».

Чему научили эти преподаватели такого провинциального паренька, как я? Прежде всего, быть самим собой, не мухлевать, не врать. Наши учителя были мастера выводить на чистую воду тех, кто блефовал и пытался их перехитрить на экзаменах или при подготовке дипломной работы. Они научили меня не бояться высказываться, всегда говорить то, что думаю, и велели зарубить себе на носу, что надо учиться, учиться и учиться, твердо зная, чего хочешь.

Помню совет профессора Фирпо. Как всегда, напористый, он внушал: «Ты должен ставить перед собой свою особую задачу, иметь свою цель. Ищи путь к ее достижению, не бойся, имей смелость дерзать. Вот увидишь, помимо удовлетворения от достигнутого результата, это лучший способ не заскучать». И лукаво добавил: «Так бывает, когда ухаживаешь за женщиной».

Этот мир был сметен пресловутым шестьдесят восьмым годом, чудовищным годом, по сей день еще напоминающим о себе. В пятницу на флорентийском избирательном митинге, где он выступал на пару с мэром Флоренции Маттео Ренци, лидер левых Пьер Луиджи Берсани высказал опасение, «как бы в университетах ни заявил о себе “классический метод”». Типичная демагогия красной касты.

Честно говоря, мне мало дела до того, что за последние десять лет число студентов уменьшилось на пятьдесят восемь тысяч. Это было неизбежно. Италия насчитывает шестьдесят шесть университетов, по большей части бесполезных и не ахти каких по своему качеству. По мнению экономиста Тито Боэри, их даже восемьдесят. Результат этого хаоса известен: у нас перебор выпускников и уйма безработных.

Перевод с итальянского Юлии Добровольской

Giampaolo Pansa. Libero 3.02.2013. Бестиарий (лат. bestiarius — звериный), средневековый нравоучительный трактат.