Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Демократия и личность

Личность в истории

Гражданское общество

Культура и политика

Точка зрения

Наш анонс

Наш анонс

№ 2 (62) 2013

Общественные организации в России (традиция и современность)

Никита Соколов, шеф-редактор журнала «Отечественные записки»

Постараюсь вначале ответить на вопрос, почему самые, казалось бы, далекие от политики общественные организации в России были вынуждены к концу XIX века ступить на тропу если не прямо оппозиционной, то близкой к ней околополитической деятельности.

Но прежде — два слова о самих общественных организациях, учитывая, что это сравнительно новое явление в европейской культуре. Их принципиальная новизна заключается в том, что люди начинают объединяться в какой-то момент по доброй воле, а не под влиянием внешнего принудительного фактора. Это уже не гильдии, не средневековые корпорации и не приходские общины, куда вступали по месту рождения или вероисповеданию. Для появления общественных организаций необходима свободная воля и некие цели. То есть, другими словами, это некая общность свободно объединенных людей для частной цели, получающая право на существование в эпоху Просвещения.

В России эта идея пробивает себе дорогу фактически в это же время по мере разрушения традиционной культуры и появления приватного пространства. А именно — в 1765 году, когда возникает первая общественная организация — Вольное экономическое общество. Причем возникает примерно так же, как начинают утверждаться когда-то своды правил о политических и социальных правах в Европе — сверху вниз.

И то же самое происходит с общественными организациями в России. Вольное экономическое общество создается по прямому почину императрицы Екатерины II, которая, впрочем, действует анонимно: анонимно пускает в оборот учредительные письма, анонимно субсидирует эту организацию. Связано это с тем, что правительству Екатерины II чрезвычайно нужна была такая структура после неудачных попыток обсуждения вопроса об отмене крепостного права (к чему было уже готово правительство, но оказалось, что не готово общество). И тогда в качестве инструмента влияния на общественное мнение в сословное российское общество запускается совершенно новый институт, внесословный, состоящий пока из высших чиновников и вельмож, где обсуждения ведутся свободно, публично. И тем самым задается высокая планка стандартов общественной жизни и высокая степень защищенности этого приватнообщественного пространства.

Но сама по себе эта инициатива большого распространения не получила. До середины XIX века в России было всего несколько десятков общественных организаций. И самая многочисленная из них в Москве — Английский клуб. Как-то совсем не то, что мы считали бы сейчас волонтерским или общественным начинанием. Но формально это была общественная организация, построенная именно по приватнообщественному принципу.

Набирает обороты учреждение общественных организаций только с 1862 года, когда существенно упрощаются и расширяются юридические рамки для их существования. Это происходит в марте 1862 года, когда изменяется порядок утверждения уставов. До этого утверждать устав общественной организации должен был лично государь. Это была непростая история, но имевшая свою ценность. Даже если государь, как-то недосмотрев, какоето право даровал обществу, то потом никакой комитет министров и никакой комитет полиции не мог на это право покуситься. Это существенно. Поэтому старейшие общества, вроде Вольного экономического и Вольного российского собрания, которое занималось с конца XVIII века составлением словаря, Русского исторического общества, Русского географического общества, созданные в первой половине XIX века монаршим утверждением, благодаря этому были более защищены.

Однако после того как в марте 1862 года утверждение уставов было отнесено к ведению профильных министерств, уже не надо было для этого собирать комитет министров. Просто министры утверждали устав по предмету своего ведения. Еще через несколько лет утверждение уставов благотворительных обществ спустили на уровень губернаторов. И тут начался действительно массовый рост общественных организаций.

Российские общественные организации, в отличие, скажем, от американских, или британских, или даже в значительной части немецких, имели в то время существенно иной характер. В Америке и Европе численно (и по числу обществ, и по числу их членов) преобладали общества взаимопомощи самого разного типа.

В России в начале XIX века было не более двух десятков обществ. Однако к городской переписи 1910 года их числится уже четыре тысячи восемьсот, причем самых разных — гигантский рост относительно начала и даже середины века. Но сказать, много это или мало, очень сложно по одной причине. Эти общества часто пересекаются по своим функциям с коммерческими структурами. Очень трудно отличить, скажем, общество взаимопомощи приказчиков какого-то уезда от кредитной кассы или от частного кредитного банка. Поэтому до сих пор нет однозначной статистики. Просто никто эту скрупулезную работу не удосужился произвести. В связи с этим чрезвычайно важны квалификация и классификация этих обществ. Потому что общества, выступающие под одним и тем же названием, могут иметь совершенно разный смысл и заниматься разными делами. Вот Петербургское политехническое общество — это чисто научное общество, занимающееся изучением именно научных вопросов, обсуждением научных статей, докладов. Это организация, объединяющая университетских и внеуниверситетских общественных и технических работников. Тогда как Московское политехническое общество — это касса взаимопомощи: вспомоществование учащимся средних и высших учебных заведений негуманитарного профиля. Называются оба общества одинаково, а смысл разный. Поэтому нет и общей статистики, и скольконибудь внятного представления о масштабах включенной в общественную жизнь публики. Существуют только отдельные расчеты по нескольким губерниям. После переписи населения в 1897 году по переписным листам делались довольно точные исследования лишь по Казани и Владимиру, двухсоттысячным городам, где в общественных организациях насчитывалось максимум по две тысячи человек.

Много это или мало? С чем сравнивать? Сравнивать стоит с Североамериканскими Соединенными Штатами, которые были в этом смысле первопроходцами. Согласно Алексису де Токвилю, уже в начале XIX века три четверти американских граждан состояли в ассоциациях, не преследующих цели извлечения прибыли. Так тогда официально назывались общественные организации. В Америке уже в 20–30е годы XIX века треть граждан объединены в такие организации. В России же к концу XIX века едва ли пять процентов городского населения готовы были включиться в эту деятельность.

Но и эти расчеты не точны, потому что следовало бы сделать скидку на воспоминания Ивана Ильича Петрункевича, активного общественника, который особенно много сделал для развития российской общественности. В его воспоминаниях есть замечательная фраза, характеризующая общество в Твери: «По вторникам мы встречаемся в качестве членов Русского географического общества, по четвергам мы сходимся в качестве членов Комитета грамотности». То есть одни и те же люди сходятся в разных организациях для совместных действий. Поэтому, надо полагать, что общественное участие в таких формальных институтах самоорганизации было в России все же сравнительно невелико. Разумеется, это не Румыния, не Болгария, но и не мировые лидеры, как Соединенные Штаты и Германия в этом смысле. Как всегда мы похуже одних и получше других.

* * *

Что прежде всего интересует в ту пору российское общество, ради чего люди объединяются в общества и союзы? Подавляющее большинство российских общественных организаций преследуют просветительские цели самого разного толка. Могут быть организации приходские, озабоченные вовлечением людей в христианскую жизнь и занимающиеся пропагандой церковных ценностей. Но по большей части это общества распространения современной литературы. Первая такая организация, самая авторитетная, возникает в Москве — это Московский комитет грамотности при Императорском московском сельскохозяйственном обществе, который создается еще в 1845 году. И его судьба особенно характерна: к концу царствования Николая I оно приходит в совершенное и полное ничтожество, а в начале 60х годов числится только на бумаге. Однако история российских общественных организаций на этом не кончается, как не прекращается и работа названного комитета, но уже в иных исторических обстоятельствах, когда самыми заметными в обществе становятся благотворительные организации.

Например, только в Петербурге в 90е годы XIX века за лидерство по объему привлеченных средств и по числу действующих членов конкурировали два из них: Общество попечения о семьях ссыльных и Общество попечения о детях лиц, ссылаемых по судебным приговорам в Сибирь.

Привнесение культуры в политику, несомненно, должно быть обоюдным процессом. Если почемулибо это не происходит, роль политических институтов начинают брать на себя не предназначенные для этого культурные и просветительские общества, что мы и видим в России в конце XIX века, где население не обладало политическими свободами и никакие политические объединения были невозможны.

Однако вспомним о почти забытом эпизоде в нашей истории — страшном неурожае в Европейской России и южной части Сибири. То есть там, где собственно и занимались производством товарного хлеба. В силу стечения климатических обстоятельств там случился не только неурожай, но и начался голод. При этом подчеркну, что голодом в царской России называлось совсем не то, что в большевистской. Именно от голода в 1891 и 1892 году никто не умер. Умерли около 400 тысяч человек, когда зону голода накрыли тиф и холера. Это была ситуация хозяйственного кризиса, когда крестьянин, чтобы поддержать свое хозяйство и жизнь своего семейства, вынужден был распродавать основные орудия производства. Эта ситуация и считалась голодом, и в это время включились механизмы помощи. Помощь голодающим была заботой земских учреждений. Они уже участвовали в таких кампаниях в 70е годы, правда локально: в Поволжье, в Самаре и Саратове. Но здесь задача была намного сложнее. Бедствие охватило, по разным оценкам, от 26 до 32 губерний России. Требовались солидарные действия земств разных губерний. Иначе, без их взаимодействия, происходила паника на рынке, дико взвинчивались цены и затруднялась вообще вся продовольственная кампания, которая заключалась в закупке хлеба земствами и раздаче продовольственных и семенных ссуд пострадавшему населению. Однако по закону земства были лишены возможности координации: всякая их деятельность ограничивалась масштабами губернии. Любая попытка объединения усилий с земством соседней губернии воспринималась как нарушение законодательства и вела к довольно жестким административным мерам. Но выход был найден.

Координация действий земств пошла через столичные просветительские и благотворительные организации, которые в силу своего статуса и устава имели преимущества в свободе деятельности. А именно — через санктпетербургский Комитет грамотности при Императорском вольном экономическом обществе и московский — при Императорском московском сельскохозяйственном обществе. Под видом проведения конференций по развитию сельского хозяйства на них съезжались депутации по продовольственному делу и уполномоченные от земств.

Однако правительством эти благотворительные акции воспринимались как политическая фронда, поскольку это происходило уже в эпоху контрреформ — отказа от того существенного расширения правового пространства, которое было совершено при Александре II в 60е и 70е годы. А в числе важнейших элементов правовой реформы — смягчение сословных границ, в результате чего значение сословий было подорвано; правительство их не защищало. Но с приходом Александра III на престол после цареубийства рост терроризма и революционного народничества был воспринят как следствие неудачи реформ, разрушения истинно русской формы управления, покоящейся на сословном принципе. И тогда в 1889 году была проведена главная контрреформаторская акция, одна из самых радикальных и имевшая самые глубокие последствия. Был изобретен институт земских участковых начальников, ставший своего рода опекуном над крестьянским миром.

Если в эпоху реформ местное самоуправление было введено на уровне уезда и губернии (земское управление), а ниже его помещалось только крестьянское самоуправление (сельский сход и волостной сход), то теперь возникла довольно странная конструкция. Правами самоуправления стало пользоваться наименее привилегированное сословие, а помещик лишился власти на самом важном для него уровне низовой организации административного порядка. И тем самым он не имел никакого влияния на работу местного самоуправления, крестьяне сами распоряжались в своих волостях и селах. И правительство решило этот разврат ликвидировать, введя должность участкового начальника. Причем параметры этой должности были сформулированы так, что земский участковый начальник соединял в своем лице судебные и административные функции над крестьянским самоуправлением. И значит, мог отменить любое решение, наложить арест, назначить штраф по своему произволу. Но что более характерно, этот институт комплектовался почти исключительно из потомственных дворян. Для всего крестьянского населения это имело вид восстановления помещичьей власти в деревне, что по существу так и было. Именно эту цель преследовало консервативное правительство.

В результате, хотя распределением продовольственной помощи во время неурожая в рамках уезда и губернии занималось земство, на низовом уровне вся эта кампания зависела от земского начальника, который не так давно появился, но уже вступил в контры с крестьянским самоуправлением, и ему надо было его как-то придавить. Кончается эта история тем, что к ноябрю 1891 года становится понятно: подавляющее большинство земских участковых начальников саботируют продовольственную кампанию. Хотя были, конечно, и исключения. Племянники и дети Льва Толстого, например, были замечательными земскими начальниками. Большинство же просто утверждало, что голода на их участках нет, а население в помощи не нуждается. Вопреки совершенно очевидной картине для любого проезжающего по участку.

Между тем общественные организации, занимавшиеся помощью, делают это, минуя земского начальника, находя других людей на местах. Как правило, это были низшие земские служащие: фельдшеры, врачи, статистики. То есть люди, живущие рядом с крестьянами и хорошо знающие их потребности и нравы.

Власть же немедленно стала рассматривать это как создание параллельных структур администрации. И на организации, которые приняли на себя функции координационных центров, обрушились гонения. Была послана суровая проверка в Комитеты грамотности, которая тянулась в течение пяти лет. Кончилось тем, что в 1896 году московский и петербургский комитеты были преобразованы в Общества грамотности, состоявшие при Министерстве народного просвещения, в полной власти министра. Они потеряли все свойства общественной организации: право формирования собственной повестки, право открытых заседаний, право издания литературы.

Процитирую в этой связи замечательный ответ Императорского вольного экономического общества на результаты кончившейся проверки, когда сначала ликвидировали Комитет грамотности, а потом взялись за ревизию самого общества, обнаружив большие непорядки и отклонения в его уставной деятельности. В результате потребовали пересмотра устава, а впредь до утверждения нового устава повелели производить даже малейшие действия общества не иначе, как с разрешения министра. Для этого из министерских чиновников была назначена специальная комиссия, которая должна была весь этот процесс курировать. А Вольное экономическое общество вынесло следующее постановление: «Старейшее общественное движение в России, стремящееся выражать общественные потребности времени и служить общенародным интересам, готово продолжать свою деятельность лишь при сохранении начал публичности, гласности и полной самостоятельности научного исследования. В связи с этим общество постановило прекратить свои заседания, впредь до возвращения к этим необходимым условиям».

* * * Таким образом, к началу XX века становится ясно всем общественникам в России: никакая благотворительная деятельность даже на уровне уезда уже невозможна без политической реформы, потому что она не защищена от произвола губернатора, уездных властей и волостных начальников. То есть без общей политической защиты от произвола культурный процесс развиваться нормально не может. И начиная с 1900 года просветительские и благотворительные общественные организации включаются в политическое строительство.

Политические партии либерального направления зарождаются фактически вместе с профессиональными союзами интеллигенции после появления в 1902 году журнала «Освобождение» под редакцией Петра Струве. Именно в это время возникают союз адвокатов, академический союз, союз телеграфистов, которые под видом взаимной помощи начинают формировать политическую повестку дня. Все это выходит на авансцену общественной жизни в ноябре 1904 года, когда в России началась «банкетная кампания»*.

Как это происходило? Учитывая, что в стране запрещалось проводить собрания даже разрешенного общества, имеющего устав; о каждом своем собрании оно должно было за неделю доложить представителям власти, представить программу, список участников и тезисы всех выступлений. В случае же малейшего отклонения от этой программы и выступающего от представленных тезисов общество сильно рисковало, вплоть до закрытия.

И тем не менее в стране во множестве возникают разные формы общественнополитической работы. Политических свобод нет, собраться на митинг невозможно, как и проводить собрания без уведомления, а пообедать можно. Кто вам запретит, например, пообедать с тостами? Ну, собрались люди, обедают и произносят тосты. Гениальное изобретение! И четыреста адвокатов города Симбирска в ноябре 1904 года устраивают банкет по случаю пятидесятилетия судебных уставов, на котором произносятся зажигательные тосты. То есть борьба правительства со своим народом всегда обречена. Народа много, он придумает, как обойти любой государственный запрет, так как и в другом уездном городе собирается, например, общество приказчиков лесопромышленности и торговли, и тоже устраивает банкет по случаю юбилея судебных уставов. В ходе этих банкетов оттачиваются лозунги и требования, с которыми земские делегаты поедут несколько месяцев спустя на нелегальный съезд при легальном Комитете грамотности. После 1905 года обстоятельства жизни, естественно, изменились. В 1906 году были приняты временные правила об обществах и союзах. Обществами и союзами считались теперь и политические, и неполитические партии, получившие довольно большие права. С точки зрения формального закона свобода союзов законопроектом 1906 года была гарантирована. Но, увы, не была гарантирована практика свободного отправления формально декларированной свободы. Весьма значительная часть общественных организаций, особенно провинциальных, всетаки оказывалась под властью произвола администрации, прежде всего губернской. В губерниях были главные распорядительные органы, включая созданное после 1906 года присутствие по делам об обществах. Такая вполне казенная администрация без участия избранных делегатов и какоголибо присутствия общественности. Но эта чиновная организация легко придавливала неугодные общественные организации. Хотя масштаб произвола при этом, конечно, был разный, поскольку в губерниях были разные условия для работы общественных организаций в зависимости от большей или меньшей лояльности к ним губернатора и назначенных им членов губернского присутствия.

В 1917 году большевики, как известно, поступили с общественностью радикальным образом. Они ее просто отменили, она для их светлого будущего была не нужна. Общественные организации, основной принцип которых — свободное объединение ради некой свободно формулируемой цели — в советское время исчезли к концу 30х годов. Последние были ликвидированы в эпоху большого террора. С параллельным созданием системы приводных ремней от партии к народу, то есть псевдообщественных организаций, никогда не обладавших главным качеством общественных, объединением свободных людей и публичным формулированием и провозглашением этими людьми какихлибо целей.

* * *

Почему дореволюционный опыт общественных организаций представляется мне в это связи чрезвычайно важным? Я не случайно подчеркивал, что главным импульсом их создания в дореволюционной России на протяжении всего XIX века было просвещение и образование человека в соответствии с свойственными цивилизованному миру канонами позитивного знания и обладанием эрудицией, которая позволяет вести практическую деятельность. Образование в XIX веке понималось в этом позитивистском просветительском смысле. Поэтому легко было мобилизовать на общественную деятельность любого образованного человека, даже если общество было благотворительное или общество вспомоществования, например, недостаточным ученикам коммерческого училища города Ржева. Хотя помощь совсем падшим, а это тоже довольно многочисленная группа организаций (Магдалиненское общество с приютами для алкоголиков, общества трезвости), не задавала тон и не была самой многочисленной. Самыми многочисленными были общества прямого распространения знаний или их популяризации. Приведу два примера общественных инициатив, оставивших материальный след в российской культуре и московской архитектуре. Это частное дело Павла Третьякова, который передал свою коллекцию вместе с зданием галереи городу. И другой крупный просветительский проект, когда по случаю 200летнего юбилея со дня рождения Петра I Императорское общество любителей естествознания, антропологии и этнографии устроило в 1872 году пользовавшуюся огромной популярностью выставку, которая работала все лето в Манеже и выстроенных вокруг Кремля деревянных павильонах. Это была демонстрация роста русской науки и русской промышленности; не случайно после этой выставки Мосгордума и правительство решили построить для экспозиции специальное здание (будущий Политехнический музей). Было найдено место и выделено из казны 500 тысяч рублей на строительство. Проект был завершен с участием общественности в 1907 году.

Таким образом, в имперской России главный импульс был просветительский и образовательный в рационалистическопросвещенческой трактовке этого термина. Сейчас формирование общественных институтов происходит в существенно изменившихся обстоятельствах, и главным из них является изменение парадигмы просвещения. С тех пор как большевики закрыли последние подлинно общественные краеведческие организации, изменилась парадигма просвещения, а именно отношение к культуре и образованию. Светское образование в просвещенческом смысле преодолевало культуру как частность рождения, как частность сословного происхождения и должно было привести человека к некоторому набору универсальных ценностей без утраты профессиональных знаний. На протяжении XX века и особенно второй его половины благодаря появившимся новым технологиям культура взяла реванш над просвещением и образованием. Как выразился по этому поводу один американский социолог лет тридцать назад: «Рухнула модель образования как модель воспроизводства белого христианина мужского пола и гетеросексуальной ориентации». Разумеется, это шутка, но в этой шутке, как водится, есть и доля истины. Модель образования, некогда ориентированного на универсальные ценности и их познание, безусловно, умерла. Современные университеты эти ценности, как правило, не интересуют, они ориентированы скорее на другие: гендерные, политические, этнокультурные, поскольку считается, что все культуры примерно равноценны. А значит, я возвращаюсь к сказанному выше, так или иначе, стимул для общественного служения, существовавший в императорской России, когда люди объединялись ради просвещения и реализации некоего идеала, — исчез. Сейчас этот идеал, который разогревал русскую общественность в XIX веке, на мой взгляд, отсутствует. Как будет в этой связи развиваться русское общество?

То, о чем я говорил, подталкивает меня к мысли, что не так, как в XIX веке. Общества просветительского типа, скорее всего, будут продолжать оставаться на обочине. А общественная солидарность будет формироваться на основе других установок и предпочтений. Каких? — я не знаю. Я историк, а история принципиально не прогностическая наука. Но, наблюдая за происходящими в стране событиями, предполагаю, что это будет скорее защита частных интересов материального свойства. Ведь когда и почему появляются общественные организации? Когда есть какой-то стимул. А что такое стимул? В буквальном переводе с латинского языка — остроконечная палка, которой погоняли животных; побуждение к действию. Сейчас это явно не образование и не воспитание, учитывая, что российское общество поменялось. Я сказал только об одном аспекте, что изменилось отношение к просвещению и образованию, и прежнего разрыва между высокой культурой и низкой практически не существует. В стране нет восьмидесяти процентов людей, существование которых определялось обычаями и навыками крестьянской культуры. Население современной России в культурном плане вполне гомогенно и в общественной сфере многое теперь зависит от обывателясобственника.

Сол Левитт. Незавершенный открытый куб. 1975Сэм Тейлор-Вуд. Парящий автопортрет V. 2004