Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Политическая культура

Точка зрения

Государство и общество

СМИ и общество

Реформация и общество

История учит

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 3-4 (63) 2013

Умиротворение без модернизации

Мария Липман, главный редактор журнала Pro et Contra, Московский центр Карнеги

В 2013 году центр Карнеги издал книгу «Россия 2020»*. Такие тексты устаревают быстро. С другой стороны, я и мой коллега Николай Петров в процессе работы над книгой как ее составители и редакторы сосредоточились не на прогнозе, который невозможен, а скорее на анализе текущей ситуации, на выявлении актуальных тенденций в обществе и на предложении различных сценариев развития ситуации в России. Это сборник, в котором участвуют почти тридцать отечественных и зарубежных авторов, каждый из которых представил свое видение проблем в соответствии со своей научной специализацией. В нем есть и экономическая, и политическая части, часть, посвященная обществу, и так далее. Какие-то тенденции, мне кажется, мы обрисовали правильно. А в том, что касается конкретных сценариев, здесь сложнее, так как неожиданности случаются, о чем я и собираюсь рассказать.

Напомню вначале об одном эпизоде, который произошел в апреле 2013 года на радиостанции «Говорит Москва». Передача была посвящена российской истории, речь шла главным образом о советском прошлом. Ее участниками были доктор политических наук Сергей Черняховский и доктор исторических наук Владимир Лавров. Их дискуссия закончилась дракой в прямом смысле, хотя это уже не очень молодые люди, доктора наук.

Они до такой степени не могли договориться об оценках советского прошлого, что прибегли к последнему аргументу. Пришлось вызвать полицию…

И еще один эпизод, который произошел в июле, когда один из депутатов Думы предложил отменить праздник 12 июня — день принятия Декларации о государственном суверенитете России (1994) — как начала российской государственности и заменить его какимнибудь другим, более важным событием для истории России. Завязалась дискуссия. Другие депутаты Госдумы тоже считали, что праздник надуманный, надо его отменить, ввести какой-то другой. Были два предложения. Одно относится к IX веку*, другое — к X. Одно — основание российской государственности, другое — крещение Руси*. Возникали и другие предложения. То есть очевидны неразрешимые разногласия по поводу того, откуда собственно берет начало российское государство.

Но согласия нет не только по поводу ключевых событий далекой истории России, разногласия в обществе обостряются по самым разным вопросам российской и советской истории и действительности. Отсюда часто диаметральный подход к вопросу о создании единой концепции учебника истории — задаче, поставленной жестким приказом самого президента, и т.д.

Особенно в последний год государство, часто на самом высоком уровне, высказывалось по таким вопросам, по которым оно гораздо реже или вообще не высказывалось в последние два с лишним десятилетия. Например, о семейных ценностях, о литературе и искусстве, о религии, о Русской православной церкви, о содержании школьной программы и пр.

Почему это происходит? Как мы прожили период после развала Советского Союза? При Ельцине в обществе существовали очень глубокие и жесткие разногласия. Они проявляли себя в политике. Напомню, что тогда президенту Ельцину противостояла оппозиция, которая называлась непримиримой. Политическое противостояние привело к вооруженной борьбе оппозиционных сил в октябре 1993 года. Одновременно не прекращалась соответствующая этой борьбе идеологическая дискуссия, в частности по отношению к советскому прошлому.

Когда президентом стал Путин, он поставил себе задачу умиротворить общество, как-то умерить политические разногласия во имя стабильности. Задача в принципе конструктивная и легитимная — стабильность нужна, а жесткие политические разногласия вплоть до кровопролития, разумеется, этому препятствуют. Шаг за шагом была выстроена политическая монополия. Оппозиция, которая раньше называлась непримиримой, стала «системной». И эта смена терминов мне кажется чрезвычайно важной. Она передает характер политической жизни в России. Путин довольно быстро помирился с коммунистами, что было бы совершенно немыслимо для Ельцина. А в сфере идеологическоценностной произошла последовательная маргинализация дискуссии. Не то чтобы она была запрещена, но идея власти была в том, чтобы снизить градус разногласий и дискуссий непримиримых оппонентов. А с другой стороны, политические аргументы оппозиции перестали восприниматься большинством населения, которое пережило опыт либеральных реформ.

Очень большой упор в связи с этим был сделан на единство нации. Не случайно правящая партия называется «Единая Россия». Не случайно праздник, который был введен именно в путинское правление, 4 ноября*, называется «Днем народного единства». А праздник революции 7 ноября 1917 года был вовсе отменен, несмотря на то что, согласно опросу ЛевадаЦентра, 63% жителей России отмену не одобрили. В самом начале президентства Путина достаточно механически были соединены флаг, герб и гимн из символов трех разных эпох, трех разных смыслов. Это была попытка опятьтаки примирить разногласия, показать, что все атрибуты государственной символики имеют отношение к истории России.

В общем, этот проект оказался вполне успешным. Общество приняло в основном политику умиротворения. Но я хотела подчеркнуть, что это было именно умиротворение, а не основанный на дискуссии консенсус противоположных сторон. Собственно, никакого целостного представления о векторе России не было предложено.

Про советский период можно сказать, что тогда действительно была очень цельная, целостная концепция с абсолютно бесспорной датой начала государственности с момента Великой Октябрьской социалистической революции, с национальными героями, понятно, прежде всего Лениным. Этот национальный герой и после смерти остается все это время на Красной площади в Мавзолее. И была «единственно верная» идеологическая теория, из которой собственно вырастало все: и государственность, и интерпретация искусства, и система государственных праздников, и история человечества, и методология науки. В общем, это был идеологический проект. Не хочу его оценивать, говорю лишь о том, что была полная ясность. Никакой двусмысленности в том, какой наш главный праздник и откуда начинается наше государство, в советском обществе не было.

А теперь посмотрим на другие страны, на страны посткоммунистические или постсоветские. Практически все бывшие республики Советского Союза начинают свою государственность и отмечают в качестве государственного праздника День независимости от СССР. Эта независимость датирована 1991 годом или очень близким к нему началом 1992го, то есть связана с распадом СССР. Оттуда начинается их новая государственность, хотя история таджиков, например, или узбеков может насчитывать тысячелетия. То же самое можно говорить и о странах посткоммунистических.

В России же произошел колоссальный разрыв с прошлым, а ясности не образовалось. И если в странах постсоветского пространства день независимости ясно определен, то для России понятие независимости скорее ассоциируется с событиями, по поводу которых нация скорее скорбит, а президент считает распад СССР самой главной геополитической катастрофой. И 12 июня праздновать день принятия Декларации о госсуверенитете России как день независимости никак не получается. Это массовый когнитивный диссонанс, который не находит разрешения. А вот 4 ноября, объявленное главным государственным праздником, превратилось в позорную для России традицию «Русского марша». Произошло это потому, что государство не предложило ясной интерпретации того, что мы собственно празднуем, чье это единство, кого с кем, и почему именно эта дата так важна.

В новой России никаких новых героев не появилось. Они никогда не появляются в мирное время или вне экстремального напряжения сил государства. В рейтингах общественных опросов народ продолжает ставить на первые места Сталина. А те новые герои, имена которых были бы связаны с новой России, может быть, и есть, но опятьтаки по их поводу никакой дискуссии в обществе не существует.

Остается неясность и в том, является ли Россия национальным государством, если нет Советского Союза. Дефакто она является многонациональным государством, но идеи российской нации пока так и не возникло.

То же касается, например, ориентации России в мире. Россия это Европа или Азия? Или она посередине? Эта неясность у нас существует по крайней мере с середины XIX века, но она не прояснена и сегодня. Сейчас власть склонна скорее к дрейфу на Восток, хотя еще недавно было движение к Западу.

Неясен и экономический выбор. По опросам общественного мнения, большинство наших сограждан считают плановую экономику лучше рыночной. Их чутьчуть больше половины. Зато гораздо больше тех, которые говорят, что крупные средства производства, предприятия, должны принадлежать государству.

Как на это реагирует государство? Уклончиво. Оно играет на патерналистских чувствах, это удобно. Но оно тем не менее не отменяет рыночную экономику. Напротив, выгода от нее и от разворовывания бюджета достается прежде всего тем, кто находится у власти или близок к ней.

Тем временем общество становится более разнообразным: религиозные, этнические, культурные, материальные, региональные и прочие различия на протяжении двух десятилетий после конца жесткого коммунистического режима только углублялись.

И вот тут в конце 2011 года происходят массовые протесты. И именно здесь обозначился поворот в сторону другой идеологии. Государство, с мая 2012 года, ответило на эти протесты по двум направлениям. Одно — это применение силы, репрессии, это те уголовные дела, которые идут еще сегодня. Но есть и другая реакция. Это дискредитация той части общества, которая участвовала в митингах, натравливание более консервативной части общества на более модернизированную. Это обвинение вторых в аморальности, непатриотичности, подрыве традиционных ценностей, служении Западу и прочих разрушающих стабильность делах. Но уместно тогда разобраться в том, каковы правильные ценности, каковы сейчас главные опоры идеологии?

Более или менее отчетливо они характеризуются тремя смыслами. Это патриотизм советского образца, ключевым элементом которого является представление о непогрешимости государства и безусловной лояльности граждан. Это антизападничество и особенно антиамериканизм. И это социальный консерватизм, который хотя и был частью риторики властей, никогда так интенсивно, как в последнее время, не эксплуатировался.

Социальный консерватизм — это антитолерантность, неприятие всего чужого, нового и незнакомого. Это ценности антизападные, это представления о том, что Россия — осажденная крепость.

В советское время выработкой идеологии занимался ЦК КПСС — неотъемлемая часть, плоть от плоти всей системы. Сегодня в качестве опоры идеологии, по сути, используются ценности церкви, но, собственно, идеологом в определенном смысле может быть только сам Путин. Никто, даже патриарх, вся РПЦ не могут быть независимыми источниками ценностного авторитета в России, хотя здесь патриарх стоит в верхней части статусной пирамиды, занимает 8е место в рейтинге наиболее влиятельных людей в стране.

Социальный консерватизм в России культивируется. Подобно тому как в советское время навязывался атеизм, теперь навязывается уважение, непременный и обязательный пиетет к Русской православной церкви. Даже принят закон, который санкционирует оскорбление чувств верующих.

Проблема состоит в том, что, погрузившись в идеологию, Кремль так и не прояснил многие вопросы, которые оставались проблемными, неясными. Никакой последовательной политики, риторики, некоего повествования о деятелях российской истории не возникло. Во всяком случае нет такого текста или такой системы образов, которые последовательно предлагались бы нации. Правда, Путин предложил Военноисторическому обществу поискать каких-то новых героев, подобно заданию создать учебник с непротиворечивой концепцией истории, написанный хорошим русским языком…

Не появилось ясности и относительно того, что же такое русская нация. В период, который предшествовал избранию Путина на новый президентский срок, он написал или произнес в виде речей целый набор текстов, в которых буквально заклинал сограждан против этнической неприязни. И это очень хорошо и правильно в многонациональной стране. Он говорил о том, что добиваться в России доминирования одной нации — это гибель страны, наша судьба в многонациональности. Причем отношения толерантности, в том числе национальной, придется строить на совершенно иных, чем прежде и ныне, идеологических императивах. Надо понимать, что так называемая дружба народов в советские времена, которая позволяла сохранять целостность государства, была построена на страхе, массированной материальной поддержке.

В перспективе российское общество будет вынуждено заниматься философией развития государства, той же идеологией, которая вообще отрицалась с начала 90х годов. Повидимому, будет отходить в прошлое и стираться из памяти советское наследие. Будет постепенно оставаться все меньше людей в сфере государственного управления, которые формировались в советскую эпоху. Несомненно, будут проблемы и в поддержке патерналистского сознания, в частности потому, что у государства может не хватать материальных ресурсов для выполнения в полном объеме социальных программ. Будет, несомненно, нарастать разнообразие — региональное, культурное, этническое, религиозное и всякое другое. Никуда не денется в России урбанизация, движение населения в крупные города, с востока на запад. И это тоже, конечно, будет приводить к тому, что постепенно будет трансформироваться сфера нравов и поведения той части населения, роль которого в общественных делах станет более существенной. Здесь, возможно, будут появляться новые лидеры.

При этом надо признать, что если мы предполагаем более существенную роль общества в сфере идей, нравственных императивов, норм поведения, ценностей, то, глядя из сегодняшнего дня, на мой взгляд, идеи либерализма будут занимать скромную роль. К сожалению, больше шансов освоения массовым сознанием идеи традиционалистской морали, национализма, как государственного, так и, что более опасно, национализма этнического.

Миммо Ротелла. Классика+модерн. 1962