Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Политическая культура

Точка зрения

Государство и общество

СМИ и общество

Реформация и общество

История учит

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 3-4 (63) 2013

Свобода как общественная ценность*

Вадим Межуев, главный научный сотрудник Института философии РАН

Итак, мне предстоит говорить о свободе, которая, безусловно, относится к числу важнейших человеческих ценностей. С какого момента она становится для человека таковой? Мнение о том, что она всегда и для всех была важнейшей, не кажется мне слишком убедительным.

В любом случае потребность в свободе присуща человеку не как природному, а как общественному существу. Отсюда не следует, что любое общество делает его свободным. Наоборот, во всех до сих пор существовавших обществах человек никогда не был до конца свободным, полностью или частично зависел от других. И можно ли, живя в обществе, быть свободным от общества? Очевидный отрицательный ответ на этот вопрос ставит, казалось бы, под сомнение любую попытку искать объяснение ценности свободы в обществе. При первом рассмотрении общество скорее враг свободы, заставляя каждого считаться с другими, усмирять свои желания и порывы, быть таким как все. Общество либо ограничивает свободу, либо делает ее привилегией для немногих. На ранних этапах общественного развития свобода — удел и привилегия тех, кто владеет властью. Остальные если не рабы, то подневольные и зависимые от власти люди. Сознание ценности личной свободы вообще впервые возникает в отношении раба и господина. Только господин в меру своих властных полномочий наделен свободой и может по собственному желанию отпустить на волю находящегося в его полном подчинении раба. В наше время свободу связывают с богатством, с наличием капитала, измеряемого в денежных единицах. Кто богат, кто может все купить, тот и свободен. Но и в этом случае свобода остается привилегией. По словам английского социолога Зигмунта Баумана, свобода родилась как привилегия и с тех пор всегда оставалась таковой. Она делит людей на лучших и худших, но никак их не уравнивает.

Но я хочу поставить вопрос несколько иначе: можно ли быть свободным безотносительно к власти и богатству, не обладая ни тем, ни другим? И как возможна такая свобода? Впервые так сформулированный вопрос был поставлен в Древней Греции, а первым свободным человеком, не обладавшим ни властью, ни богатством, греки считали как раз философа. У философа в первую очередь и надо спрашивать, что понимать под свободой. Философская мысль, лишенная какойлибо корысти, есть чистый акт свободы. Философию вообще можно определить как самосознание человека в свободе, или просто как самосознание свободы. Недаром ее расцвет падает на те периоды европейской истории, когда происходил переход от тирании к гражданскому обществу и демократии. Это, вопервых, Античность, вовторых, Новое время. Именно философы открыли свободу, усмотрев в ней основу, субстанцию человеческого бытия.

Свобода, как ее понимают философы, состоит не в том, чтобы что-то иметь, а в том, чтобы быть. Быть человеком — это и значит быть свободным. Поясню это на простом примере. Представьте, вы пришли к врачу на прием, он вас обследовал и поставил диагноз: вы практически здоровы. Что он имел в виду? Очевидно то, что все органы вашего тела находятся в порядке, функционируют как здоровый организм. Такому диагнозу можно только радоваться.

Но человек существо не только биологическое, но и социальное, он обладает рядом свойств, которые прямо не зависят от его физического состояния. И они также подвержены отклонениям, которые медики даже не берутся или не считают нужным лечить. Что это за свойства? Человек, например, — мыслящее, разумное существо. Можно быть физически здоровым человеком и страдать от неизлечимого слабоумия. Бывает такое? Или у человека могут быть проблемы с эстетическим вкусом, позволяющим отличать прекрасное от безобразного. В жизни такие люди обычно невосприимчивы к красоте, легко мирятся с уродливым, пошлым, безвкусным. Встречается атрофия и нравственного чувства, человек не способен отличать добро от зла. О таком обычно говорят — «у него нет совести». Все это из области социальной патологии.

Хуже то, что подобные отклонения от нормы способны в определенных обстоятельствах обретать эпидемический характер, поражать большие массы людей. Чем объяснить, например, часто наблюдаемые массовые вспышки ничем не мотивированной агрессии, злобы, насилия и пр.? Как объяснить массовый спрос на низкопробную культурную продукцию, не соответствующую никаким эстетическим критериям и стандартам? В чем причина массовой наркомании? Где источник ксенофобских настроений и вражды к разного рода меньшинствам? Хотя каждый такой случай требует индивидуального подхода, можно поставить общий диагноз: как физические болезни бывают обусловлены нарушением обмена веществ между организмом человека и природной средой, так и социальные заболевания вызваны нарушением контактов между индивидом и миром культуры. Нечто вроде культурного авитаминоза, своеобразного культурного голодания, когда человек что-то недополучает из культуры. Или получает не то, недоброкачественная культура может и отравить. Культурологи как раз и изучают обменные процессы между индивидом и культурой. Но что является главным следствием нарушения такого обмена? Как философ сразу же скажу — неспособность жить в свободе. Все остальное — лишь проявление этой неспособности. Возьмем для примера такой распространенный недостаток, как глупость. Недавно я прочитал социологический отчет о том, что число глупых людей в нашем обществе увеличивается по сравнению с умными. Глупость — не врожденный недостаток. Глупыми не рождаются, а становятся при жизни. Логическую формулу глупости дал когда-то Иммануил Кант, когда назвал ее отсутствием «определяющей способности суждения». Я попытаюсь перевести эту формулу на обычный язык. Кого следует считать глупым человеком? Представьте, что вы в детстве заучили какое-то правило — восприняли его от папы с мамой, услышали от учителей в школе, вычитали из книг и пр. И вдруг в последующей жизни вы натолкнулись на факт, который в это правило не вписывается. Что сделает глупый человек? Он изнасилует факт, но втиснет в заученное правило вопреки очевидности. Умный человек изменит правило, то есть проявит некоторую свободу мысли. Глупость — это догматическое мышление, застойность мысли, не способной за деревьями увидеть леса, за когда-то заученными правилами — реальности. Говоря проще, глупость — это неспособность жить своим умом, рабство мысли, ее зависимость от чужих мнений. Способность мыслить в свободе, независимо от устоявшихся, приобретших характер предрассудка мнений, и отличает умного человека от глупого.

Такой свободе мысли и учила всегда философия. Ведь с чего обычно начинают философы? С отказа от всякого предварительного знания, с незнания (Сократ), сомнения (Декарт), критики (Кант), с постановки под вопрос всего, что большинству кажется обычным и привычным. Умный во всем видит вопрос, догматик на все имеет готовый ответ. Отказ от постановки новых вопросов равносилен отказу от свободы мышления, следовательно, от мышления вообще. Сходным образом обстоит дело и в искусстве. Художник, работающий на власть или массовый спрос, перестает творить «по законам красоты», свободного искусства, то есть по существу перестает быть художником. «Без свободы, хотя бы тайной, поэт умирает», — говорил Блок. То же самое и в сфере морали. Человек, не умеющий жить в свободе, никогда не отличит добро от зла. Вообще граница между добром и злом существует только в ситуации свободы. За пределами свободы, например, в природе, нет ни добра, ни зла. Свобода, следовательно, то пространство, в котором только и возможны мышление (ум), вкус, совесть — все то, что служит показателем социального и духовного здоровья человека. Но как понимать саму свободу?

Чтобы разобраться в непростом феномене свободы, я введу понятие общественного времени, которое следует отличать от времени биологической жизни человека, измеряемого датами его рождения и смерти. Каждый из нас не просто ведь биологическая особь, подобная всем остальным, но индивидуальность, которую нельзя ни повторить, ни заменить кем-то другим. В таком качестве мы живем только один раз, однократны по своей природе, не воспроизводимы во времени. Соответственно человечество — не просто множество взаимозаменяемых особей, а сообщество индивидуальностей со своей особой и неповторимой судьбой. В отличие от видового многообразия растительного и животного мира таксономической единицей человеческого рода является не вид, а индивид. Именно как индивидуальность человек нуждается в обществе, которое позволяет ему не просто физически выжить (для этого достаточно стада или стаи), но прожить собственную, ни на кого не похожую жизнь. Общество в точном смысле есть связь людей не как «абстрактных индивидов», неотличимых друг от друга, а как индивидуальностей. До этого об обществе можно говорить лишь в условном смысле.

Общественное время и есть время жизни человека как индивидуальности: оно измеряется не числом прожитых лет, а их качеством — тем, что им лично пережито, понято и сделано. Это время не поддается количественному счету: за одно число лет можно прожить самые разные жизни. Человек как индивидуальность живет, следовательно, не в физически конечном, а в бесконечно длящемся времени, сохраняясь (хотя бы в памяти потомков) на все последующие времена: Пушкин — всегда и везде Пушкин, второго Пушкина быть не может. Тем самым в сознание человека входит то, что мы называем «вечностью» или «бессмертием». Без соотнесения с вечностью сознание конечности нашей жизни лишило бы ее в наших глазах какойлибо ценности. Подобную соотнесенность с вечностью мы и осознаем как свободу. Свобода — это то, что позволяет преодолеть временность, конечность земного бытия, избавиться от «плена времени», сохранить себя в бесконечной перспективе временного потока. Свобода всегда считалась уделом тех, кто отстаивал право быть самим собой, индивидуальностью, способной жить вместе со всеми другими, не теряя при этом собственного лица. В каком же обществе возможна такая индивидуальность?

Для древних греков, как я уже говорил, примером жизни свободного человека является в первую очередь философ, погруженный в царство чистой мысли и вечных идей (так думал Платон). Свобода философа ограничена, однако, созерцанием и не распространяется на практические дела и поступки. Тех же, кто способен не только мыслить, но и действовать, побуждаемый заботой не о своей личной пользе, а об общем благе, греки называли политиками, относя к ним всех свободных граждан полиса. Позже к политику Аристотель добавит художника, способного бескорыстно наслаждаться чувственной, телесной красотой. Все они являют собой образ жизни свободного человека, не зависящего от жизненной нужды и ею созданных обстоятельств. Им противостоят те, кто занят полезным трудом, либо по собственной воле (земледельцы и ремесленники), либо по принуждению (рабы и домашние слуги), то есть, иными словами, кто действует в силу необходимости физического выживания и воспроизводства или является послушным исполнителем чужой воли. Свобода для греков — привилегия людей, посвятивших себя тому, на чем лежит печать вечности. Если домашний труд есть обязанность рабов и женщин, то свободный человек занят исключительно тем, что может обессмертить его имя, прославить в веках, сохранить в памяти потомков. Время его деятельности есть время не конечной, а вечной жизни, пусть только духовно вечной, но могущей продолжиться в новых поколениях. Тем самым греки впервые открыли то, что получит впоследствии название свободного времени. От них идет традиция высокой оценки этого времени в жизни человека, только и делающего его свободным. В эпоху Возрождения свободное время получит значение основополагающей гуманистической ценности, высшего блага, доступного человеку. Свобода для гуманистов тождественна наличию у человека свободного времени — оно отличает творца от простого исполнителя, чье время заполнено будничным трудом и домашним хозяйством.

Новое время коренным образом изменит отношение к частной — трудовой и семейной — жизни, выдвинет ее на первое место, сделает основой общества. Частное, ставшее общественным, возвестит о рождении общества в современном смысле слова. Этому соответствовала качественная трансформация общественного сознания: на смену политической науке древних пришла политическая экономия (грекам и в голову не приходило отождествлять общество с экономикой). По точному замечанию Ханны Арендт, сделанному ею в книге Vita aktiva, если греки понимали свободу как свободу человека от труда и домашнего хозяйства, позволявшую заниматься политикой, философией и искусством, а несвободу как власть главы семейства над домочадцами, слугами и рабами, то теперь свободу станут отождествлять с частной собственностью, а несвободу — с властью государства, которую нужно по возможности ограничить.

Отличительной чертой современной эпохи, эпохи модерна, является победа времени над вечностью. Время, ставшее, по выражению Франклина, деньгами, возвестило о рождении нового — исторического — взгляда на мир, в котором нет ничего вечного и абсолютного. «Эпоха модерна», по словам Мишеля Фуко, и есть «век Истории». Здесь время окончательно вытеснит из сознания всякую отсылку к вечным сущностям и субстанциям в их религиозном или метафизическом истолковании. Все трансцендентное утрачивает свою силу. В модерне время летит вперед, ни на чем не задерживаясь, ничему не придавая абсолютного значения. Время, лишенное связи с вечностью, есть безличное время социальных изменений с разной степенью длительности. В современных социологических теориях общественное время исчисляется в тех же единицах, что и природное время, но только применительно к социальным явлениям и процессам. Соответственно оно трактуется как время трансформации социальных институтов и структур, как время жизни вещей, а не людей. Время же человеческой жизни сводится, как и в язычестве, к времени биологической жизни, отождествляемой с жизнью тела, а не духа.

Сегодня, как считает Зигмунт Бауман, все построенные в культуре мосты, соединяющие человека с вечностью, полностью разрушены. Путь в вечность перекрыт для современного человека, и ему остается лишь сосредоточиться на своем телесном существовании, найти в нем смысл и ценность. Забота о теле становится главной заботой современного человека. Наиболее значимым и более всего переживаемым событием человеческой жизни, лишенной связи с вечностью, становится смерть. Во всем видят теперь неизбежную печать смерти, признак надвигающегося конца, приближающейся гибели. Смерть становится главной темой и художественного творчества. История в модерне вроде уже открыта, но еще не стала историей человека в прямом смысле этого слова. Ее можно трактовать как историю цивилизации — государства, капитала, науки, техники, как историю вещей и идей, чего угодно, но только не как историю самих людей.

Высшим достижением эпохи модерна считается создание информационных технологий, превращающих время в объект не только количественного счета, но и управления. В информационном обществе, по словам американского социального философа Дэниела Белла, основной проблемой становится управление временем. В создаваемой средствами массовой коммуникации «виртуальной реальности» человек способен мгновенно переноситься из одного пространства в другое, жить в режиме не природного, растянутого по часовым поясам, а «реального времени», единого для всех, вступающих в коммуникацию. Каналы распространения информации, становясь универсальным средством общения, создают новый тип общества, который видный теоретик «информационной эпохи» Мануэль Кастельс назвал сетевым. Человек живет в современном обществе, будучи включенным в информационную сеть. При этом он вынужден сменить не только привычный для себя образ жизни, но и всю систему пространственновременных координат. Суть этой трансформации Кастельс усматривает в дроблении «линейного, необратимого, измеряемого, предсказуемого времени» на отдельные фрагменты и куски. Результатом такой трансформации становится не только релятивизация времени или его обратимость, но и смешивание разных времен в любом порядке и контексте. Сетевое общество создает «вечную вселенную», в которой сняты все временные ограничения. Время в Сети Кастельс называет «вневременным временем»: оно позволяет человеку переноситься в любую точку временного потока, безотносительно к его последовательности и лишь в соответствии с побуждениями потребителей и решениями производителей. Такое время «виртуально», предстает в виде одновременности и вневременности. С одной стороны, Сеть обеспечивает «темпоральную мгновенность» передачи информации по всему земному шару, с другой — создает коллаж из разных времен «без начала, без конца и без какойлибо последовательности». Вневременность мультимедийного гипертекста есть определяющая черта современной культуры, формирующая ум и память детей, получающих образование в новом культурном контексте.

Подобную культуру Кастельс называет «культурой реальной виртуальности». «…Эта культура есть одновременно и культура вечного, и культура эфемерного». Вечного — потому что охватывает «всю последовательность культурных выражений», эфемерного — поскольку упорядоченность этих выражений зависит от цели и контекста, в котором существует эта цель. Короче, время предстает здесь не как порядок следования вещей и явлений, их последовательность, а как их вневременность, создаваемая «систематической пертурбацией» этого порядка либо сжатием временных промежутков между событиями до мгновенности, либо нарушением их очередности. А устранение очередности создает «недифференцированное время», равнозначное вечности.

Казалось бы, история достигла своей цели, найдя способ преобразования времени в вечность. Но, как констатирует Кастельс, создаваемая сетями вневременность, или вечность, не отменяет общей для всего модерна логики развития, позволяющей манипулировать временем в интересах капитала и способствующей электронному управлению его глобальными рынками. Преобразование времени в сетях воздействует, конечно, не только на предпринимательскую активность, но и на рабочее время («гибкий график», большее разнообразие трудовой деятельности, неполная занятость и пр.), но в любом случае сетевое общество остается обществом «информационного капитализма». Хотя рабочее время благодаря информационным технологиям сокращается и содержательно преобразуется, оно сохраняет свое значение основного времени общественной жизни. В этом, на мой взгляд, и состоит главное препятствие на пути к свободе в современном обществе.

Итак, основным временем жизни большинства людей в обществе модерна является рабочее время. Это время, которым не распоряжаются по собственному усмотрению, и следовательно, время необходимого, вынужденного труда ради заработка и физического выживания. Труд в рабочее время продиктован не столько личными запросами осуществляющих его индивидов, сколько интересами и целями фирм и корпораций, предоставляющих им работу. Для большинства людей такое положение дел представляется естественным и вполне нормальным, но именно общество, в котором рабочее время является основным временем общественной жизни, предельно несвободно, связывая людей отношениями, правда, не непосредственно личной (как в рабстве или крепостничестве), а вещной зависимости, опосредованной продажей рабочей силы. В таком обществе индивид чувствует себя свободным лишь за пределами рабочего времени — в кругу своих друзей, знакомых и близких. Для многих время, заполненное домашними делами и заботами, намного предпочтительнее того времени, которое они проводят на производстве или на службе. В первом времени они живут, во втором — только зарабатывают на жизнь. И не так уж не прав был Маркс, сказавший както, что в современном обществе человек чувствует себя человеком только при исполнении своих животных функций — в еде, питье, процессе размножения и т.д., тогда как при исполнении своих общественных функций он чувствует себя животным. Общественное и человеческое здесь как бы полностью разошлись друг с другом: человек чувствует себя человеком (то есть свободным существом) только за пределами общества.

О кризисе и даже конце свободы в эпоху модерна написано много книг. Это, пожалуй, главный диагноз, который философия поставила современности. Философская и художественная литература полна самых мрачных предчувствий и прогнозов относительно будущего, ожидающего человечество. Их называют антиутопиями. Просветительская вера в «светлое будущее», над которой в свое время мы весело подшучивали, сменилась верой в мрачное будущее. Посмотрите фильм Алексея Германа «Трудно быть богом», лишенный всякой надежды на лучшие времена. На смену историческому оптимизму пришло чувство исторического пессимизма, которое стало господствующим настроением нашего времени. Само это чувство зародилось, конечно, несколько раньше — еще на рубеже ХIХ и ХХ веков. Достаточно обратить внимание на названия наиболее значительных философских произведений на данную тему в этот период, чтобы понять, куда движется мысль: ничего подобного мы не встретим в классическую эпоху. Вот некоторые из них, взятые в порядке простого перечисления: «Сумерки идолов», «По ту сторону добра и зла» (Ф. Ницше), «Понятие и трагедия культуры», «Конфликт современной культуры» (Г. Зиммель), «Закат Европы» (О. Шпенглер), «Проклятая культура» (Т. Лессинг), «Германия и кризис европейской культуры» (А. Вебер), «Восстание масс» (Х. ОртегаиГассет), «В тени завтрашнего дня. Диагноз духовного недуга нашей эпохи» (Й. Хейзинга), «Кризис европейского человечества и философия» (Э. Гуссерль), «Неудовлетворенность культурой» (З. Фрейд), «Конец Нового времени» (Р. Гвардини) и пр. Слово «кризис» в этой литературе столь же значимо, как слово «прогресс» в философской классике.

По констатации большинства философов этого периода, европейская культура тяжело и даже безнадежно больна. Причину болезни будут искать в разных направлениях, но прежде всего в самом обществе, как оно сложилось к тому времени. Согласно «диагнозу нашего времени», поставленному чуть позже немецким социологом Карлом Манхеймом, основные изменения, пришедшие с ХХ веком, объясняются в конечном итоге тем, что люди стали жить в массовом обществе. С одной стороны, это общество характеризуется высоким уровнем организации, планирования, управления, с другой — сосредоточением реальной власти в руках меньшинства, правящей бюрократической элиты. Социальной базой массового общества являются не свободные в своих решениях и действиях граждане, а скопления безразличных друг к другу людей, сведенных вместе по чисто формальным признакам и основаниям. Массы возникают как результат не автономизации, а атомизации индивидов, чьи личные качества и свойства никем не принимаются в расчет. Они образуются путем включения людей в социальные структуры, функционирующие помимо их сознания и воли, навязанные им извне и предписывающие им определенный способ поведения и действия. Главной ценностью массового общества является не индивидуальная свобода, а власть, которая, хотя отличается от власти традиционной — монархической и аристократической, в своей способности подчинять себе людей, манипулировать их сознанием и волей намного превосходит последнюю. Люди власти становятся подлинными героями дня, приходя на смену героям прошлого — инакомыслящим, борцам за личную независимость и свободу. Власть в массовом обществе столь же обезличена, деперсонализирована, как и само общество. Соответственно главным орудием власти служит здесь не столько традиционная для старого общества система «надзора и наказания», сколько безличный механизм управления финансовыми и информационными потоками. Кто владеет финансовыми капиталами и средствами массовой информации, являются в массовом обществе подлинными хозяевами жизни. В итоге общество, называющее себя гражданским, оборачивается даже большей, чем раньше, несвободой отдельного индивида. Если Гегель определял историю как «прогресс по пути осознания свободы», то массовое общество предстает скорее как прогресс по пути власти, которая становится все более изощренной и эффективной в своих способах управления людьми.

Отсюда и постмодерн, который я понимаю не просто как особый тип интеллектуального дискурса или художественной практики, но как особое общественное состояние, в котором главным временем жизни становится свободное время. Хотя свободное время давно стало общедоступным благом, оно пока не обрело значения общественного времени, является для большинства временем жизни за пределами общества. В лучшем случае оно способствует росту потребительской активности, дает простор настроениям гедонизма и консьюмеризма. На подобное времяпрепровождение работает вся современная индустрия досуга. Время летит здесь с ускоренной быстротой, ни на чем не задерживаясь, ничего не оставляя в памяти, никуда не устремляясь.

Вырваться за пределы этой дурной бесконечности можно путем превращения свободного времени в основное время общественной жизни людей, в меру общественного богатства (в смысле, чем его больше в обществе, тем оно богаче). Но тогда главным богатством становится сам человек. Свободное время и есть время производства человека как «основного капитала». Человек понастоящему свободен, когда обретает право свободно распоряжаться временем своей жизни, что дает ему право свободно избирать формы своего общения с другими — современниками, предками, потомками, то есть жить в пространстве всей человеческой истории. Именно свободное время есть подлинное «царство свободы», а что раньше называлось вечностью, присутствует здесь как возможность включения в любую систему связей и отношений.

Подведу краткий итог. Если свобода, как думали греки, позволяет человеку соприкосаться с вечным и абсолютным, то, спрашивается, как ему дана эта вечность? В мифе вечность располагается позади, в прошлом, в начале всех времен; в мировых религиях — на том свете, за пределами земной жизни человека; в метафизике — в царстве разума или духа; в социальных утопиях — в далеком будущем, а практически нигде, представая скорее как неосуществимый идеал или несбыточная мечта. В любом случае вечность оказывается за пределами жизни большинства людей, чем-то далеким и потусторонним для них. Потому и культура, призванная, по мысли З. Баумана, связать время человеческой жизни с вечностью, попадает в конечном счете в ситуацию невозможности решить эту задачу. Это и есть ситуация кризиса. Сам Бауман приходит к выводу, что люди должны научиться жить в другой культуре, где нет никакой вечности.

Но где нет вечности, нет и свободы. Поэтому выходом из культурного тупика является не отказ от вечности и, значит, от свободы, а приобщение к ней в границах самого времени человеческой жизни, какой бы скоротечной она ни была. Важно лишь, чтобы это время принадлежало самому человеку, живущему в нем. Такое время и называется свободным. Это время не свободы от труда, а свободного труда, соответствующего наклонностям, способностям и призванию человека. В свободное время индивид открыт к любой форме общения с прошлым, настоящим и будущим, ко всему, что создано человечеством в плане культуры. Каждый, кто занят трудом в свободное время, хорошо знает, как ему его не хватает: слишком много в него надо вместить. А как сделать, чтобы это время стало временем общественной жизни большинства людей, общественным временем, если угодно, базисом общества, и есть, на мой взгляд, основной вопрос социальноисторической теории, требующий специального разговора.

Дискуссия

Андрей Захаров, редактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре»:

— Коллеги, я очень рад, что вам удалось присутствовать сегодня на этой не лекции, а скорее философской беседе. Совершенно не сомневаюсь, что многие из вас сделали вывод, что философия — не такой уж пугающий предмет. И, с моей точки зрения, это прекрасно. Замечательно также, что это выступление у нас в программе завершает семинар, как своего рода подведение итогов. Потому что мы много с вами говорили сегодня и в предыдущие дни о профессии. В конечном счете всегда возникает вопрос — ради чего все это делается. А делается оно для чего-то такого, что выходит за пределы наших непосредственных каждодневных занятий. Не думайте, что я собираюсь отведенное на дискуссию время потратить на свои рассуждения. Я вас призываю включаться в обсуждение того, что вы услышали, и высказываться. Причем не стесняйтесь, потому что если вы еще не читали Платона — это не поздно сделать.

Наталья Штелерегиональный куратор департамента по развитию цифрового направления и новым медиа aif.ru, Республика Татарстан:

— Вадим Михайлович, спасибо огромное, было очень интересно. Вопрос мой связан с наблюдением из моего короткого жизненного опыта. Вот когда мы хотим что-то создать, прийти к какому-то результату, ну, условно говоря, построить, например, дом. Ведь это ситуация несвободы? — согласитесь. А если мы большую часть своего времени будем посвящать свободному времяпрепровождению, и каждый будет заниматься тем, что выбирает сам, не потеряем ли мы какие-то конкретные измеримые вещи, которые нужно создавать руками?

Вадим Межуев:

— Интересный вопрос. Сначала о том, что считать свободой. Человек, прежде чем что-то сделать, представляет будущий результат в виде некоторой цели. Люди совершают действия, поступки не просто под воздействием некоторой внешней силы (вас, например, толкнули и вы пошатнулись), но ставя перед собой определенную цель — например, построить дом. Целевая причина, открытая еще Аристотелем, и получила в Новое время название «свободного действия». Действие согласно обдуманной цели есть свободное действие. В природе целей нет. Современная наука возникла после того, как природу лишили цели. Если природа движима целями, то природа — живое существо.

Только человек обладает способностью ставить перед собой цели. Потому он и свободен. Но откуда он берет эти цели? На этот вопрос попытался ответить Кант. Цели могут задаваться нам нашей чувственной телесной природой, нашими желаниями и потребностями. Тогда они называются интересами. Действуя во имя собственных интересов, мы также действуем свободно, но в этом случае моя свобода может прийти в столкновение со свободой других. В борьбе интересов ктото выигрывает, кто-то — проигрывает, и свобода остается привилегией победившей стороны. Кант ставит вопрос — существуют ли такие цели, которые свободны от всякой чувственной заинтересованности? Да — это моральные цели, диктуемые нашим разумом. Человек абсолютно свободен тогда, когда действует исключительно ради морального долга. Ведь в этом случае он действует вопреки своей чувственной природе. Даже когда он рассчитывает на какое-то материальное вознаграждение за свои добрые дела, он уже не морален. Но это, конечно, чистая утопия. Человек не может 24 часа в сутки жить исключительно по правилам морали.

Но зачем человеку вообще дана свобода, ради какой цели? Чтобы построить дом или что-то еще? Животные тоже строят жилища — роют норы, вьют гнезда, но для этого им не нужна никакая свобода. И человеку, видимо, свобода дана не просто для удовлетворения своих насущных нужд и потребностей в жилье, еде или еще в чемто, но и для каких-то более возвышенных целей. Причину всех бед и противоречий существующей цивилизации Кант как раз и усматривал в том, что свободу — этот высший дар, доступный человеку, часто приносят в жертву низменным страстям и сугубо частным интересам (например, достижению для себя большего счастья), то есть используют не по назначению. Конечно, свобода нужна человеку, чтобы лучше жить, ибо природа ничего почти не предоставила ему в готовом виде. Но только ли в этом состоит ее предназначение? Об этом я и попытался что-то сказать в своем выступлении. Какая цель можно считаться соразмерной свободе? Я обозначил эту цель как победу человека над властью времени, если угодно, над смертью — пусть не телесной, физической (это дело медицины), но личностной, индивидуальной, как она представлена в пространстве культуры. Человек создан для бессмертия, пусть только духовного, он может выходить за любые временные границы, благодаря наличию у него сознания, совести, чувства прекрасного, и только потому он свободен. Максимальное расширение границ индивидуальной жизни, способное включить в себя всю полноту и богатство человеческих отношений с миром, другими людьми, самим собой, и есть главное назначение свободы. Свободен тот, кто равен не части, а целому. Я понимаю, что не всем доступна такая жизнь, не все могут или хотят жить с таким замахом. Ну, кто не может, проживет обычную жизнь. Но только так можно понять, зачем нужна свобода.

Сергей Михайлов, депутат Государственного собрания — Эл Курултай Республики Алтай:

— Я хочу прочитать мое любимое четверостишье Гумилева.

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей — мгновенна и убога,

Но все в себя вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Вадим Межуев:

— Можно и так, конечно. Я ведь ничего особо нового не сказал.

Сергей Михайлов:

— Вопрос, а где здесь свобода? Мне кажется, любовь к миру через действия — для этого и нужна свобода.

Вадим Межуев:

— Без свободы нет ни веры (во всяком случае, христианской), ни знания, но она целиком не сводится к ним. За веру отвечает религия, за знание — наука, ну а свобода в полном объеме находится в ведении философии. Уберите философию, и наука вместе с религией могут стать смертельно опасными для человека, в том числе для его свободы. Ну а без любви ничего не бывает...

Наталья Давыдова, кандидат исторических наук, активист и эксперт Всеукраинской молодежной гражданской организации «Студентська республіка», Киев:

— Я хотела спросить, каким образом можно преодолеть страх перед свободой. Свое желание кому-то принадлежать, и освободиться. Как это победить?

Вадим Межуев:

— Страх свободы… Свобода действительно большое испытание и довольно тяжелая ноша. Она требует от человека самостоятельных решений и поступков и не дает никакой гарантии успеха в достижении желаемой цели. Свободный человек испытывает не только пьянящее чувство радости и счастья, но и проникается сознанием необходимости собственного выбора и взятия на себя личной ответственности за него. Здесь все построено на личном риске. Знаете, что это за состояние? Когда одной ногой стоишь на твердой почве, а под другой пустота. Свобода как бы расположена на пересечении бытия и небытия, она всегда «езда в незнаемое», выход в какое-то никому не ведомое пространство, в котором еще неизвестно, что нас ожидает. Понятно, что многие не выдерживают бремени свободы, предпочитают, чтобы ими руководили и за них решали другие. Можно сослаться на знаменитую книгу Э. Фромма «Бегство от свободы», в которой описан этот феномен. Известны случаи, когда люди, проведшие долгие годы в неволе, в тюрьме например, не хотят выходить на свободу, боятся ее, не знают, как в ней жить. Боязнь свободы — это социальный инфантилизм, нежелание взрослеть, становится совершеннолетним, выходить изпод опеки либо собственных родителей, либо патерналистской власти. А в конечном счете это страх перед жизнью со всей ее сложностью, трагичностью и величием. За ним скрывается личная неготовность к тому, чтобы быть человеком в том смысле этого слова, в каком он сформирован всем предшествующим развитием цивилизации и культуры.

Я думаю, страх перед свободой исчезает в ситуации, когда человек начинает испытывать недовольство собой, своей жизнью, окружающими обстоятельствами, когда им овладевает желание что-то поменять в себе и других. Свобода нужна прежде всего тем, кто хочет сам измениться, стать другим, расширить границы своего пребывания в мире. В этом смысле все мы художники. Не обязательно для этого сочинять стихи и писать романы. За нашу жизнь каждый из нас создает хотя бы одно произведение — самого себя. Оно — это произведение — может вызывать интерес у других, а может быть никому не интересным. Можно прожить жизнь, наполненную яркими событиями, впечатлениями и встречами с замечательными людьми, а можно прожить, ничего не узнав и не изведав. Все зависит от нас самих, но при условии наличия у нас свободы, позволяющей строить свою жизнь (а не только дом) по собственному, а не чужому лекалу.

Елена Немировская, основатель Московской школы гражданского просвещения:

— В этой связи вопрос о протестантизме — что это такое? 

Андрей Захаров:

— Хороший вопрос, коллеги, учитывая, что осталось минут 5–7 примерно.

Вадим Межуев:

— Скоро у протестантов будет большой юбилей — 1517 год, когда Лютер обнародовал свои знаменитые тезисы.

Протестантизм возник в очень интересной ситуации, которая чемто напоминает ту, которая сложилась сейчас в России. Примерно тогда были введены в финансовый оборот бумажные деньги, стали возникать первые банки, например знаменитый Дом Фуггеров, описанный во многих исторических сочинениях. А что такое деньги? Деньги должны постоянно расширяться, накапливаться. Лучшее качество денег — их количество. А где они могут расти, если производство — натуральное, работает не на рынок, а на личное потребление или индивидуальный заказ? Они могут расти только в сфере денежного обращения — через кредит, процент, ростовщичество, финансовые спекуляции и пр. В этой ситуации все стало предметом куплипродажи. Началось моральное разложение общества. Деньги, не прошедшие в своем росте цикла производства потребительских товаров, — самые аморальные деньги с экономической точки зрения. Все пошло на продажу. И в этот финансовый ажиотаж включилась Католическая церковь: она стала торговать индульгенциями — отпускала за деньги грехи. Не надо соблюдать обрядов, поститься, каяться и пр. — заплати и очистишься. Для истинно верующих это было прямым поруганием веры, полной дискредитацией церкви. Все эти священники, монахи, весь церковный клир не имеют отношения к Богу, не могут быть посредниками между верующими и Богом. С этого и начал Лютер. Мы угодны Богу, утверждал он, не церковными обрядами и молитвами, а только нашей верой — знаменитое Sola fide! («Только верою!»). Человек угоден Богу только верой. Отсюда и другая идея протестантизма. Если в Средние века считалось, что Священное писание доступно пониманию верующих только через его толкование отцами церкви (патристика), то Лютер утверждал что оно открыто для любого ума — «не преданием, а Писанием». В подтверждение этого тезиса он осуществил классический перевод Библии на немецкий язык. И третьим постулатом протестантизма, возвещенным Лютером, было отрицание католического догмата о безгреховности Папы. Папа — такой же человек, как и все, и также несет на себе печать первородного греха. Разумеется, протестантизм не исчерпывается лютеранством, имеет много ответвлений, например кальвинизм, но главное в нем — отказ от посредничества третьего лица в отношении между верующим и Богом. Поэтому и протестантская церковь — это не иерархия священнослужителей, а община верующих мирян. Они выбирают старосту, пастора и так далее. Вот что такое протестантизм, если коротко.

Асгер Йорн. Исторический памятник. Прибл. 1957Джино Северини. Танцовщица. 1913–1914