Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Точка зрения

СМИ и общество

История учит

Гражданское общество

Местное самоуправление

Наш анонс

Книги

№ 1 (64) 2014

Российская национальная идентичность и глобальный мир*

Игорь Зевелев, руководитель филиала Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров в Москве, доктор политических наук

 

Я хотел бы начать с того, что возможность использования вооруженных сил России на территории Украины, проведение спецоперации в Крыму и скорое присоединение полуострова к России не начинает, а, я бы сказал, завершает формирование новой политической доктрины и конструирование постсоветской национальной идентичности страны. Реакция российских властей на события на Украине была на первый взгляд неожиданной и, по мнению некоторых наблюдателей, чрезмерной. Однако, на мой взгляд, она была следствием той идеологической и политической трансформации, которая, наверное, началась осенью 2011 года после решения о возвращении Путина на пост президента.

События этой весны, на мой взгляд, заставляют пересмотреть привычные рамки внешнеполитического анализа. Объяснение решений Москвы с позиций классического реализма школы внешнеполитического мышления, доминирующей во многом по крайней мере в России в плане ее национальных интересов, национальной идентичности, совершенно недостаточно. Потому что с точки зрения классического реализма в международных отношениях Россия очень сильно рискует и в конечном счете теряет больше, чем приобретает, практически при любом сценарии развития событий. Поэтому мне кажется, что важнейшей задачей является понимание идейной системы координат, в которой делались экстраординарные внешнеполитические шаги этой весной. И в рамках системы, которую я попытаюсь проанализировать, политика Москвы может выглядеть не только оправданной, но и единственно возможной. Все зависит от системы координат.

Американский теоретик международных отношений Роберт Джервис впервые обратил внимание на роль образов и представлений в международных отношениях, тем самым открыв новую страницу в теории международных отношений. Позволю себе процитировать только два вывода, сделанных Джервисом. Во-первых, он установил, что «зачастую объяснение причин, по которым были приняты те или иные важные решения, требует изучения убеждений лиц, принимающих решение, и их взглядов на мир и образы других субъектов». Таким образом, главный вопрос для Джервиса при анализе какой-либо ситуации заключается не в том, кто был прав, кто виноват, кто просчитал дальше, кто просчитался, а в том, почему представления людей о мире оказывались различными. И второй вывод Джервиса, который мне кажется очень важным: «Представления людей о мире, о других субъектах расходятся с реальностью вполне ощутимым образом и по причинам, которые доступны нашему пониманию».

Так вот, мне кажется, что из широкого набора идей, которые появились в нашем интеллектуальном дискурсе о постсоветской идентичности России в течение всего периода с 1992 по 2011 год, когда началась трансформация, о которой я еще буду говорить, в конце концов были выбраны те, которые представлялись наиболее подходящими для легитимации политической системы и укрепления независимости, мощи и влияния Российского государства. И к таковым были в первую очередь отнесены две концепции, как мне представляется.

Первая — это идея о том, что Россия должна быть мощной, самостоятельной, великой державой, являющейся оплотом всех консервативных сил, борющихся против революций, хаоса и либеральных идей, насаждаемых США и Европой.

И вторая идея — о существовании большой российской цивилизации, отличной от западной и выходящей за государственные границы собственно России.

Обе эти концепции не очень хорошо совмещались с доминирующими дискурсами на Западе и воспринимались там как         своеобразная     интеллектуальная архаика. Это не выглядело проблемой, имеющей прямое отношение к системе международных отношений, к европейской безопасности, к контролю над вооружениями и т. д. То есть к тем привычным векторам, в которых работают дипломаты. Идеи, которые я назвал, не воспринимались всерьез, а считались скорее эзотерическими поисками особого пути Россией. Именно поэтому действия Москвы весной этого года оказались для большинства зарубежных лидеров и аналитиков, не погруженных во внутренний российский дискурс, во внутреннюю российскую борьбу идей, неожиданными. Наш дискурс довольно сильно изолирован от глобальных тенденций, где на повестке дня стоят другие вопросы, не про российскую цивилизацию, не про консерватизм, про что-то другое говорят на Западе люди. А у нас вот про это. И поэтому две системы координат плохо стыкуются друг с другом.

Хотел бы сегодня остановиться на двух вопросах, которые мне представляются важными для понимания того, что происходит с нашей внешнеполитической доктриной и с тем, каким образом она связана с национальной идентичностью. Во-первых, коротко остановлюсь на балансе сил между ведущими направлениями внешнеполитического мышления в России, так как у нас нет по этому вопросу единства среди экспертов и среди тех, кто принимает решение. И, во-вторых, я остановлюсь на тех концепциях, которые казались какими-то абстрактными, но вышло, что в результате начинаются какие-то движения вооруженных сил, какие-то бронемашины куда-то движутся. А концепция эта о разделенном народе, о защите соотечественников за рубежом, о русском мире и о большой русской цивилизации.

Итак, первый вопрос — подходы к внешней политике в постсоветской России. Владимир Гельман сегодня уже обозначал три подхода к анализу наших внутриполитических дел. Я тоже выделяю три главные школы анализа международных отношений, что у нас сложились и по-разному влияли на конкретную политику. Это школа либеральная, вторая — школа реалистов-государственников и третья — школа националистов. Причем националисты подразделяются на несколько подгрупп, и об этом я коротко скажу.

Цель либерального проекта для России — превратить ее в составную часть большого Запада. США и Европа для либералов — это важнейшие стратегические партнеры. И большинство либералов инстинктивно тяготеют к Западу и потому, в частности, что считают, что партнерство с Вашингтоном и европейскими столицами сдерживало бы недемократические и неправовые действия властей внутри страны. Некоторые прозападные либералы ранних девяностых ставили в качестве внешнеполитических целей не только интеграцию с Западом, но и фактически ассимиляцию на ее условиях. Это была задача внешней политики министра Андрея Козырева.

Со второй половины 90-х годов либеральные взгляды в чистом виде стали маргинальными и не оказывают заметного влияния на внешнеполитический курс страны. На авансцену выступили реалисты-государственники. Это наиболее влиятельная школа внешнеполитической мысли в современной России. Ее основателем, духовным отцом и претворителем в жизнь был Евгений Примаков. К реалистам-государственникам присоединилась и часть бывших либералов-интернационалистов, которые были разочарованы западной политикой в отношении Россив в 90-е годы, особенно расширением НАТО. Образ России, проецируемый реалистами-государственниками на международную арену, — это имидж влиятельного центра многополярного мира. Для большинства людей, разделяющих эти взгляды, США — страна, стремящаяся действовать в обход международного права, чтобы сохранить однополярную структуру мирового порядка и добиться доминирования во всех сферах. Это также носитель идеи смены режимов и оранжевых революций.

Причем    российские    реалисты-государственники—это не классические реалисты в международных отношениях, которые обычно не уделяют никакого внимания, скажем, внутриполитическим процессам ни у себя в стране, ни в зарубежных странах. Наши реалисты-государственники несколько отличаются в этом плане. Внутриполитические и идеологические факторы, а именно стремление любой ценой отстаивать полный суверенитет и не допустить вмешательства во внутренние дела России в настоящее время фактически доминирует над всеми другими соображениями.

Третье направление — националистическое. Его можно условно разделить как минимум на три подгруппы. Это неоимпериалисты, этнические националисты и новые правые.

В девяностые годы идеей неоимпериалистического проекта было восстановление Советского Союза. По мере того, как стало ясно, что эта задача нереалистична, амбиции неоимпериалистов сузились до ограниченных целей, а именно создания вокруг России буферной зоны протекторатов и зависимых стран из числа бывших советских республик. Я сейчас опускаю персоналии, но вы примерно представляете. К ним можно отнести и Зюганова, и Лужкова, и др.

Второе поднаправление в рамках националистического направления — это этнонационализм. В идейном плане он опирается на труды великого русского писателя Александра Солженицына, который говорил, что хорошо, что распался Советский Союз, но он распался вдоль неправильных границ. Границы, правильные для Солженицына, совпадают с этническими границами. И с этой точки зрения современная Россия должна была бы в себя включать значительную часть Украины, наверное, Беларусь, наверное, Северный Казахстан. Но при этом значительной части, например, Северного Кавказа, писал Солженицын, можно было бы предоставить независимость. Наше до Терека, писал он. А дальше — чеченская земля.

Так вот, мне кажется, что этнонационализм в современной России не является сам по себе хорошо организованной политической силой. Однако мне очевиден рост его интеллектуального влияния в течение последних нескольких лет.

В последние годы возникло новое направление, еще не до конца оформившееся, так называемые новые правые, которые позиционируют себя как идеологов правого антиглобализма. Они тоже очень много говорят о защите традиционных ценностей. Они хотят союза с традиционными правыми в Европе, типа партии Ле Пена во Франции, есть подобные силы в Великобритании и в ряде других европейских стран.

Для этих трех подшкол в рамках националистической школы характерны неприятие либеральных ценностей и антизападные взгляды.

Что касается соотношения трех главных сил, то, наверное, достаточно очевидно, что либералы доминировали очень короткое время, в течение двух-трех лет после распада Советского Союза, а затем на авансцену вышли реалисты-государственники.

Интересно, что частичное возрождение либеральных подходов, конечно, не в той мере, как при Козыреве, происходило дважды. Первый раз в 2001–2002 годах, когда была попытка реализовать перезагрузку отношений с Америкой на волне совместной войны с терроризмом. Это не получилось по разным причинам. И второй раз мы видели что-то похожее в период 2009–2011 годов, и это было связано с президентом Дмитрием Медведевым. То есть влияние либеральных идей на продолжавших в целом доминировать реалистов-государственников было очевидным. Мне кажется, сейчас все идет к тому, что идеи реалистов-государственников будут дополняться отдельными выборочными идеями националистов, причем практически всех трех подшкол. Опять-таки националисты — это очень широкое понятие. Я в данном случае говорю о нейтральном понятии, без какой-то идеологической нагруженности этого определения. В то же время либеральные подходы полностью маргинализированы. Более того, они уже приравниваются почти официально к пятой колонне.

Думается, представители всех трех основных подходов к внешней политике опираются на те или иные идеи, которые исходят от общества, и в то же время главные идеологи этих направлений сами развивают эти идеи. Так произошло с идеями о русском мире, защите соотечественников, большой русской цивилизации. Таким образом, я подхожу к второй и последней части своего выступления.

После распада Советского Союза миллионы людей, считавших себя русскими, оказались отделенными от России политическими границами. Впервые в многовековой истории они оказались на территории нескольких соседних стран, не имея возможности легкого возвращения в Россию. К настоящему времени в России сложилось два основных подхода к так называемому русскому вопросу. Во-первых, это вполне умеренные концепции русских диаспор в мире, а также политика по отношению к соотечественникам за рубежом, проводимая государством. И, во-вторых, это радикальный националистический дискурс о разделенном народе, который, однако, до сих пор не оказывал существенного влияния на конкретную политику.

Сначала несколько слов об умеренном подходе. О концепции в отношении живущих за рубежом соотечественников — этот термин стал употребляться впервые Ельциным и Козыревым с 1992 года. Концепция стала развиваться с 1994 года преимущественно в форме выработки российской политики, находя отражение в конкретных законах, государственных программах и некоторых очень осторожных и, я бы сказал, вялых внешнеполитических действиях. В России, согласно закону и сложившейся традиции, к соотечественникам относятся те, кто проживает за пределами Российской Федерации, но осознает свои исторические, культурные и языковые связи с Россией и желает их сохранить независимо от своего гражданства.

Концепция русского мира возникла позже, она имеет свою историю, и в активный оборот это понятие вошло только в 2007 году. Обычно под русским миром понимаются люди и их сообщества за пределами Российской Федерации, так или иначе включенные в русскую языковую среду. Это чем-то похоже на понятие «соотечественники», но это более философская мировоззренческая концепция; она в большей степени связана с общественной, культурной, чем с государственной деятельностью. Потому что соотечественниками у нас, как правило, занимается государство. А русский мир — скорее общественный феномен. До этой весны эти понятия не пересекались между собой, но ситуация сильно изменилась.

Я уже сказал, что политика в отношении соотечественников была умеренной и осторожной. Приведу несколько примеров. В девяностые годы Россия не поддержала ирредентистские настроения в Крыму, в Северном Казахстане и в других местах компактного проживания русских. В Крыму еще в 1992–1994 годах делались попытки провести референдум с возможным последующим присоединением к России. Тогдашний первый и последний избранный президент Крыма (4.02.1994 — 17.03.1995) Юрий Мешков прилетел в Москву. Ельцин его не принял, и референдум не был проведен. Но ситуация коренным образом изменилась. До самого недавнего времени не существовало легких путей конвертировать статус соотечественника в российское гражданство, чего добивались многие организации соотечественников. Россия занимала крайне консервативную позицию по этому вопросу. Подвижки начались в 2010году. И сегодня соответствующая терминология используется для оправдания решительных действий. Известно, что Лужков, Зюганов, Жириновский, Бабурин, Нарочницкая, Севастьянов и многие другие внесли свой вклад в разработку концепции разделенной нации. В период с 1998 по 2001 год было предпринято несколько попыток придать этой концепции форму законодательных инициатив. И в комитетах Госдумы обсуждались законопроекты под разными названиями: о разделенном статусе русского народа, о преодолении положения разделенного народа. Но эти инициативы не проходили в Думе, потому что в тот момент исполнительная власть считала, особенно после установления ею жесткого контроля над законодательной, что подобная инициатива подрывает наши отношения с соседями — с Украиной, Белоруссией, Казахстаном, в какой-то степени с Эстонией. Короче, такое решение проблемы означало бы перекройку границ.

И еще несколько слов об одной важной идее, о которой я вначале упомянул, — это концепция большой российской цивилизации. В принципе, в отечественной дискуссии сложилось два основных подхода. Один был сформулирован президентом Медведевым в речи в Берлине в июне 2008 года, когда он сказал: «В результате окончания холодной войны возникли условия для налаживания подлинно равноправного сотрудничества между Россией, Европой и Северной Америкой, как тремя ветвями европейской цивилизации». Очень интересная трактовка.

И почти одновременно прозвучала другая трактовка концепта цивилизации нашими государственными деятелями, принимающими внешнеполитические решения. В частности, министр иностранных дел Лавров говорит, что принятие западных ценностей — лишь один из возможных подходов к цивилизации. Россия же, по его словам, намерена применять другой, который «заключается в том, что конкуренция становится подлинно глобальной, приобретая цивилизационные измерения». То есть предметом конкуренции становятся в том числе и ценностные ориентиры, и модели развития. В 2009 году Лавров впервые употребил термин «большая российская цивилизация» — как отличная от западной. Заметьте, не как ветвь большой цивилизации, а именно как отличная от западной. И сейчас эта вторая формулировка, как мне представляется, полностью доминирует. Российская цивилизация, как она видится в этом контексте, это Российское государство вместе с русским миром, и они включают в себя не только собственно Россию, но и всех тех, кто тяготеет к пространству русской культуры. И мне кажется, что в течение некоторого времени сосуществование этих двух подходов — к России как к одной из ветвей западной цивилизации или к России как отдельной цивилизации — создавало еще поле возможностей для конструктивного манипулирования двумя подходами. В нужный момент извлекалась бы необходимая интерпретация. Сейчас же мы уходим от этой ситуации, понятно, что доминирующим становится понятие российской цивилизации, обособленной от западной.

И здесь я подхожу к заключению. Я хотел бы сказать, что эти дискуссии о соотечественниках, о русском мире, об особости русской цивилизации могли бы существовать отдельно от политики безопасности и от внешней политики еще в течение длительного времени. Однако мы видим, что сейчас происходит. Происходит секьюритизация этих понятий. Это от слова «секьюрити», то есть безопасности. Это в теории международных отношений процесс придания некоторым вопросам, проблемам исключительного значения, которое выходит за рамки обычной политики.То есть речь идет о выживании государства, о каких-то смертельных угрозах и так далее. Мне так кажется, что сейчас происходит секьюритизация всех этих понятий, о которых мы тут рассуждали. Соединяется дискурс о безопасности (безопасность — это всегда очень серьезно) и этих, казалось бы, философских подходах.

Пресс-секретарь российского президента Песков несколько дней назад сказал:  «Путин — гарант безопасности русского мира». Это значительный шаг от гарантии безопасности государства (что, естественно, зафиксировано и прописано в конституции) к гарантии безопасности большей, чем государство, общности. То есть происходит секьюритизация концепции русского мира и других, связанных с ним вопросов о цивилизации.

Для процесса, который мы сейчас наблюдаем, есть серьезные причины. Дело в том, что после окончания холодной войны Россия так и не была принята в ведущие европейские и евроатлантические институты. И более того, даже отношения с этими институтами, не говоря о членстве в них, складывались очень непросто. В результате основной вопрос, который стоял перед Европой и, я бы сказал, перед миром в целом после распада Советского Союза и окончания холодной войны, а именно вопрос о включении России в международную архитектуру безопасности, так и не был решен. Россия осталась за бортом, и в результате стала выкраивать себе место в системе международных отношений не в опоре на современные институты, а полагаясь на внутренний дискурс, выдвигая большие идеи и реинтерпретацию российской истории как во многом изолированного от мировых тенденций процесса.

Это очень опасная и тревожная ситуация нестыковки в видении международных процессов Западом и Россией, что у меня лично вызывает большую тревогу.

Дискуссия

 

 

Евгений Алифханов, (корреспондент телекомпании «Русь», Кострома:)

— Большое спасибо за лекцию. Хотел бы вопрос задать. Что должна включать в себя, на ваш взгляд, российская национальная идентичность, что она должна из себя представлять?

Игорь Зевелев:

— Если бы я знал короткий ответ на ваш вопрос, это было бы здорово. Не знаю, я просто исхожу из того, что национальная идентичность — это коллективный процесс ее конструирования и постоянного изменения. Конечно, какие-то люди, какие-то слои населения участвуют в этом процессе более активно, какие-то — менее. Я бы хотел подчеркнуть роль трех групп граждан. Первая — это, понятно, интеллектуалы, философы. Вторая — те, кто работает в системе образования. Потому что любые философские идеи, не будучи массово доведены до общественного сознания, прежде всего через систему образования, остаются уделом профессионалов. Это очень важная сфера, но все-таки это не процесс формирования национальной идентичности, а скорее теоретические споры про национальную идентичность. И наконец политики, которые своими действиями могут влиять на ее свойства.

Идентичность — это не то, что дано нам навсегда. Есть известное выражение французского писателя, историка Эрнеста Ренана о национальной идентичности как ежедневном плебисците. То есть каждое утро мы встаем и что-то делаем так, как подобает не просто индивиду, а части нации. Если мы так не поступаем, то распадемся как нация через какое-то время. Это — постоянный процесс, и не только внутри групп, которые играют важнейшую роль в формировании и трансформации идентичности, но и, безусловно, это ежедневное поведение каждого человека.

Национальная идентичность — это всегда процесс, это всегда поле для столкновения разных идей, это всегда результат действий — организованных или нет — огромных масс людей.

Россия, как мне представляется, пока не вышла из того периода, когда еще не окончательно решен вопрос, на каких основах будет строиться нация — на гражданских или на этнических. Потому что и в теории, и на практике есть нации гражданские и этнические. Гражданские — это те, которые связаны с институтами государства. Этнические — коротко говоря — во многом зиждутся на основах этнокультурных. Эта дискуссия в России пока не завершена. Есть разные подходы, научные, политические дискуссии, но нет консенсуса. Принципы национальной идентичности — это не результат применения технологии выбора. Это результат действия миллионов людей каждый день. Когда этот процесс заканчивается, нация перестает существовать.

Евгений Осенков, (доцент Воронежского государственного университета:)

— Во-первых, смотрите, вы говорили о том, что пока фактически отсутствует радикальный дискурс. Тем не менее, на мой взгляд, дискурс начинает постепенно радикализироваться. Радикальный дискурс, возможно, не исходит из каких-то властных органов, но он явно близок людям, так называемым патриотическим силам, которые выступают за введение российских войск на Украину. На ваш взгляд, есть ли какой-то в этой ситуации компромиссный вариант, который устроил бы как украинский народ, так и российский и, может быть, даже российскую власть? Спасибо.

Игорь Зевелев:

— Спасибо большое. Мне кажется, я говорил о том, что радикальный дискурс все-таки есть. Он просто до сих пор не оказывал столь значительного влияния на политику, но он всегда был, есть и, боюсь, будет.

Теперь о компромиссе по Украине. Мне кажется, что мы уже прошли ту точку, когда можно было говорить о том, что Крым останется в составе Украины с высокой степенью автономии. Как вы знаете, уже принят вопрос о присоединении и будет голосоваться в Думе 21 марта. То есть до конца этого месяца вопрос будет решен.

Собственно о компромиссе. Наверное, речь идет о двух проблемах. Первая — признание какой-либо власти в Киеве со стороны России. Сегодня, кстати, говорю для тех, кто не в курсе, в час дня состоялась так называемая пресс-конференция, но на самом деле это было десятиминутное заявление Януковича в Ростове-на-Дону о том, что он остается легитимным президентом Украины и, что он особо подчеркнул, верховным главнокомандующим. Это, видимо, подчеркивает факт непризнания Москвой легитимности нынешней власти в Киеве. Может ли состояться признание после выборов президента 25 мая, не знаю.

Теперь вторая часть компромисса. Это, наверное, принятие Украиной выхода Крыма из ее состава и федерализация страны.

Наверное, властям в Киеве то, что я сейчас назвал, кажется не компромиссом, а полной капитуляцией. Думаю, что ситуация слишком далеко зашла и понятие компромисса здесь потеряло смысл. Киев сейчас крайне слабая сторона в этом процессе. Это все очень тревожно и рискованно.

Олег Прохоренко, (главный редактор газеты «Бизнес-новости в Кирове»)

Игорь Александрович, вы сказали в самом начале, что Россия очень сильно рискует. И наши действия влекут за собой больше минусов, чем плюсов. О каких последствиях вы говорите — экономических, политических?

Игорь Зевелев:

Ну, во-первых, я уточню, я сказал, как мне казалось, очень осторожно. Мы рискуем и теряем больше, чем приобретаем, с точки зрения теории классического реализма при анализе международных отношений. А с точки зрения другой может быть совершенно иная оценка. Вот что я сказал.

Давайте проанализируем ситуацию в рамках классической школы. Понять ситуацию нам, наверное, поможет напоминание о дискуссии, что же нам важнее — Крым или Украина в целом — во второй половине девяностых годов. Дело все в том, что тогда был подготовлен и запланирован к подписанию большой Договор о дружбе и сотрудничестве с Украиной, где, в частности, подтверждалась территориальная целостность государства. Он был подписан в 1997 году, вступил в силу только в 1999-м.

Тогда у нас завязалась интереснейшая полемика, сформировались две большие общественно-политические коалиции. Одна — за договор, а другая — против. Коалиция против договора предостерегала, что мы распрощаемся с нашим Крымом и Севастополем навсегда и ни в коем случае нельзя подписывать договор.

Вторая коалиция утверждала, что вся Украина — дружественная России, у нас добрососедские отношения, мы имеем на нее большое влияние и это гораздо важнее, чем Крым. То есть вопрос стоял — Крым или Украина. И тогда победила точка зрения, что Украина. В коалицию за подписание большого договора входил Примаков, который и сыграл решающую роль в его подписании.

Моя личная точка зрения, в данный момент по крайней мере, в том, что сейчас мы навсегда теряем западную и центральную Украину. Здесь можно вернуться к проблеме идентичности, нации и так далее. Чего не удавалось украинцам сделать за весь постсоветский период — это сформировать свою политическую нацию: были очень большие противоречия. А сейчас мы очень помогли это сделать, к сожалению, на антироссийской основе. Западная и центральная Украина консолидируется независимо от этнической принадлежности… Конечно, там есть правые, там есть ужасные совершенно люди, это все правда.

Так вот, как мне кажется, мы теряем больше именно потому, что мы будем иметь под боком консолидированную на антироссийской основе нацию, которая будет стремиться в НАТО для гарантии своей безопасности, это абсолютно неизбежно.

Дмитрий Шержуков, (аспирант Северокавказского федерального университета, Ставропольский край:)

— Я хотел бы вернуть дискуссию внутрь страны. Предпринимаемые нашей страной во внешней политике шаги по поддержанию российской идентичности более или менее понятны, но как вы могли бы оценить нашу внутреннюю политику по межнациональным отношениям? Я из Ставропольского края, у нас этот вопрос стоит довольно остро.

Игорь Зевелев:

Большое спасибо. Я ни в коей мере не считаю себя экспертом именно по этому вопросу, но выскажу свое мнение, вероятно, недостаточно экспертно обоснованное, потому что все-таки сфера моих научных интересов, повторяю, несколько иная.

Есть разные точки зрения на то, как конструируется идентичность, каково состояние межнациональных отношений. Одна точка зрения принадлежит Валерию Тишкову, выдающемуся эксперту в этой области. Он был министром по делам национальностей России, сейчас директор Института этнологии и антропологии. Он считает, что у нас политическая российская нация сложилась вокруг единых государственных институтов. Просто мы как-то недостаточно это признаем. При этом разные люди могут чувствовать свою принадлежность к разным этносам. Можно быть татарином и россиянином, русским и россиянином, чеченцем и россиянином и так далее, но при этом все мы принадлежим к одной большой политической нации.

Я очень хотел бы полностью согласиться с моим хорошим товарищем, уважаемым мною Валерием Тишковым. Но мне очень трудно это сделать. С одной стороны, тенденция формирования политической российской нации бесспорна. Мы прошли большой путь в этом направлении.

Но при этом нельзя не замечать явного негатива. Нельзя не замечать роста совершенно дикой ксенофобии и шовинизма, особенно в крупных городах, что связано с неконтролируемым притоком мигрантов, с коррумпированной системой найма зарубежной рабочей силы. А недовольство всей этой системой переносится на простых людей, которые приехали работать, учиться и т.д. Это очень разрушительные процессы, которые разобщают гражданскую политическую нацию.

Потом, как мне кажется, есть все же взгляд на гражданскую политическую нацию как на среду, которая тесно связана с демократией. Через демократические институты мы чувствуем себя принадлежащими к большой общности людей. Вот мы нация, потому что мы сами что-то можем все вместе, у нас одни проблемы, и мы пытаемся вместе их решать, не глядя на разрез глаз и цвет кожи. Если этого нет, единство нации недостижимо.

Станислав Станских, (руководитель Центра конституционной истории, Москва:)

Вы сказали, может быть, я вас не понял, что после окончания Второй мировой войны Россия так и не была принята в основные европейские и североатлантические структуры. Но Россия является членом Совета Европы, юрисдикция Европейского суда по правам человека признается в России, она является действенным фактором в нашей правовой системе. Кроме того, никто не отменял членство России в G8. Хотелось бы услышать по этому поводу ваш комментарий.

Игорь Зевелев:

— Конечно же, Россия является членом многих международных организаций. И Совет Европы можно назвать, и ОБСЕ. Ну, «восьмерка» фактически перестала существовать. Можно вспомнить Совет безопасности ООН и многие другие институты, однако я говорил не об этом. Я говорил об архитектуре безопасности и об институтах, на которых, хорошо это или плохо, скорее всего плохо, зиждится политика безопасности в североатлантической части мира. Я имел в виду прежде всего НАТО, а также Европейский союз. Не обязательно быть даже членом этих организаций, но без серьезной институционализации взаимоотношений и договоренностей по ключевым вопросам о том, как мы живем дальше, трудно ориентироваться в выстраивании правильных отношений. Повторяю, ключевой вопрос, стоявший перед архитекторами системы безопасности после окончания холодной войны в этой части мира, остается открытым. Россия вне этих институтов. Потому что ОБСЕ и Совет Европы занимаются абсолютно другими вопросами. Совет Европы — это сейчас в основном проблематика прав человека и демократических институтов. ОБСЕ — это наблюдение за выборами и т.д. «Три корзины» ОБСЕ сегодня — это воспоминания о большом перечне задач, которые никогда не были реализованы. Эти институты полезны, безусловно, членство России в них тоже полезно, однако они второстепенны по отношению к проблемам разработки глобальных параметров безопасности. Военное планирование, которое ведется прежде всего в Москве и в Вашингтоне, не учитывает того, Россия — член Совета Европы или нет. Конкретные задачи ядерного планирования, стратегия размещения вооруженных сил и структура не определяются этими факторами. По этим вопросам у нас нет общих договоренностей с Западом. Россия остается изолированной от западной архитектуры безопасности, хотя надежной адекватной архитектуры безопасности без России быть не может. Это фундаментальнейшая проблема.

Петр Швецов, (директор компании «АльпСтройТренд», г. Волгоград:)

— Скажите, пожалуйста, как, по вашему мнению, должна вести себя российская власть по отношению к Украине, чтобы ее народ в центральной и западной частях изменил свое негативное отношение к России?

Игорь Зевелев:

— Будучи реалистом, я просто не вижу для этого предпосылок в краткосрочной перспективе. Все-таки нарушение территориальной целостности государства — это очень серьезно для всех граждан этого государства. Мы сами дважды воевали в Чечне за сохранение территориальной целостности. Многие государства испытали в своей истории экономические конфликты, связанные с сепаратизмом. Сейчас я даже не знаю, как ответить на ваш вопрос, потому что мы еще не вышли из очень острой стадии конфликта. Очень много будет зависеть от того, что будет делаться в Киеве, но, конечно, и от поведения Москвы. Сейчас ситуация такая, что я просто не вижу реальных для этого сигналов.

Александр Хориков, (координатор проектов региональной общественной организации «Городская среда», г. Ульяновск:)

Сначала маленький вопрос: не является ли присутствие Лимонова вчера на Пушкинской площади фактически его личным поражением в войне с властью, которую он вел в последние годы? И большой вопрос: не является ли идея русской национальной идентичности, особого русского пути, которая культивируется в последнее время, просто хитрой формой оправдания внешней и внутренней политики, которая ведется страной?

Игорь Зевелев:

— Я думаю, что сам Лимонов это совершенно так не оценивает. Он ведет себя в конкретной ситуации как политик, который выступает против одних направлений политики государства, но поддерживает другие. Вот наконец он увидел то, что, с его точки зрения, можно поддержать. Поэтому, наверное, вряд ли это можно расценивать как его поражение в войне с властью.

Являются ли оправданием внешней и внутренней политики все эти философские искания особого русского пути? Я долго придерживался той точки зрения, что это всегда циничный выбор идей, имеющихся на полке. Некоторые из тех, что эксплуатируются, появились еще в 1992 году. Ничего нового фактически ни о соотечественниках, ни о русском мире, ни о цивилизации и т.д.

Но все-таки иногда власть действует, именно руководствуясь большими идеями. Ваш вопрос я могу интерпретировать как тему манипулятивного, циничного использования каких-то идей для оправдания других целей, которые мы можем даже точно не знать. А можно вести речь о том, что политики искренне движимы большими идеями. Я думаю, что есть и то, и другое. И мне кажется, что сейчас все-таки есть большие идеи. Поэтому речь тут не о циничном манипулятивном использовании банальных смыслов, мне кажется, что есть большие идеи.

Виктор Киселев, (помощник депутата Ярославской областной Думы:)

Вопрос к вам как к человеку, значительное время работавшему в Соединенных Штатах. Как американское общество выстраивает национальную идентичность, как оно воспитывает национальную идентичность среди американцев? Есть ли чему у них поучиться? И есть ли ошибки, которых нам следует избежать?

Игорь Зевелев:

— Америка в чем-то уникальная страна, но, как и любая уникальная национальная идентичность, она формируется абсолютно различными движущими силами. Америка уникальна в том, что это идеологически не этническая страна. Страна построена вокруг определенных институтов и ценностей. Америка не единственная, конечно, такого рода страна. Но американская исключительность (в которую абсолютное большинство американцев верят, и их не убедил в обратном Путин в статье в «НьюЙорк Таймс») строится на уникальности институтов. В США работает конституция, принятая больше двухсот лет назад. Созданы совершенно фантастические институты, и независимо от цвета кожи, идентичности, вероисповедания и так далее все принадлежат к этой великой политической нации. С этой точки зрения это почти идеал политической нации, где нет фактора этничности.

Как это воспитывается? Это воспитывается с ранних лет в школе, с принесения, кстати, в некоторых школах, не во всех, клятвы верности американскому флагу, когда детишки кладут руку на сердце и произносят эту клятву. Вокруг этого в американском обществе довольно много дебатов о том, нужно ли это и правильно ли это. Высказываются самые разные точки зрения.

Самюэль Хантингтон, в частности, в работе «Кто мы» об Америке и американцах много говорит о роли политических институтов и ценностей, но все-таки подчеркивает протестантские англосаксонские ценности, от этого никуда не деться. Какой самый большой праздник для американцев? Рождество, а также День благодарения — самый американский праздник. Но денег американцы больше тратят на Рождество. Для них это самый главный христианский праздник. Из политкорректности там широко отмечается один из еврейских праздников, а также праздник афроамериканцев, хотя они из разных регионов Африки были привезены не добровольно, мягко говоря.

Конечно, американская политическая нация испытывает определенное напряжение в силу обширной философской дискуссии о мультикультурализме. А именно о том, что если общество и в какой-то степени государство будут поддерживать все культуры, какие есть в стране, в равной степени, то не будет ли потерян американский дух, то, что объединяет всех американцев. Между либералами и консерваторами идет постоянный спор, подчеркивать ли то, что все тут американцы, или поддерживать многообразие? Конечно, хорошо, когда царит единство в многообразии. Но ведь есть достаточно много людей, которые противопоставляют эти понятия. Словом, процесс конструирования нации, о котором я говорил в самом начале, это никогда не результат, а всегда процесс. Нации меняются на протяжении своей истории. Меняются иногда до неузнаваемости. Но в Америке есть какая-то сердцевина, которую никто не оспаривает. А это, думаю, ее институты и либеральные ценности.

 

 

Жан Тэнгли. Без названия.1960Жан Тэнгли. Мета-матик №1. 1959