Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Точка зрения

СМИ и общество

История учит

Гражданское общество

Местное самоуправление

Наш анонс

Книги

№ 1 (64) 2014

Российская политика после СССР: издержки пути к свободе

Владимир Гельман, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, кандидат политических наук

 

Когда в начале 90-х формировался новый российский политический режим, в народе, в экспертном сообществе, политических кругах было мало ясности относительно политического будущего страны, хотя надежды возлагались, конечно, на демократическую модель. Сейчас, пожалуй, можно подвести некоторые предварительные итоги реального состояния общества.

Среди многих специалистов существует печальный вывод, что за эти двадцать с лишним лет произошел откат от политических и в значительной степени от гражданских свобод. Это фиксируют различные экспертные оценки, результаты опросов. Важно, однако, не только констатировать симптомы этого феномена, но и разобраться в причинах такой траектории развития. Как и почему происходили такие изменения и чего мы можем ожидать в будущем?

Если политическую диагностику уподобить диагностике медицинской, то с некоторой долей условности всех тех, кто пишет, говорит, рассуждает о закономерностях политических изменений в России, можно разделить на три большие группы. В Советском Союзе была шутка, что есть три школы мысли: оптимисты, которые готовятся к войне с США и учат английский язык; пессимисты, которые готовятся к войне с Китаем и учат китайский язык. И есть реалисты, которые готовы воевать с кем угодно и изучают автомат Калашникова. Я бы сказал, что содержательно эта шутка не утратила актуальность, к сожалению, и по сей день. Но позволю себе немного ее переформулировать, основываясь на различных концептах.

Итак, есть пессимисты, которые считают, что Россия несовместима с демократией западного типа в силу особенностей своей истории и культуры, которые, подобно наследственному заболеванию, не лечатся, и остается с этим мириться. При этом кто-то считает виной советский опыт российского прошлого, сформировавший несовместимый с демократией исторический тип человека советского, а кто-то склонен видеть корни антидемократической и антиправовой традиции в эпохе Московской Руси, Ивана Грозного и вообще монархического абсолютизма.

Представители второй точки зрения рассматривают консерватизм в послесоветской России в контексте очень глубокого посттравматического синдрома. Среди формирующих его факторов—распад СССР и социалистической системы, очень болезненные системные перемены, возникновение иных социально-политических и экономических отношений и  многие другие спонтанные, плохо продуманные, скоротечные и одновременно происходившие изменения. Опыт многих других стран показывает, что там подобные изменения протекали достаточно длительное время, иногда целые века, что давало населению возможность адаптации. Очень тяжелый и глубокий посттравматический синдром невозможно вылечить быстро, но можно надеяться, что со временем, по мере развития экономики, обогащения страны, эти травмы будут преодолены и в каком-то, может быть, не очень близком будущем произойдет демократический транзит.

Ну и, наконец, третий подход, сторонником которого я являюсь, связан с тем, что находящиеся у власти политики в демократии не заинтересованы.

Есть много определений демократии. Но самое простое и точное дал американский политолог польского происхождения Адам Пшеворский, который однажды заметил, что демократия — это политическая система, где партии теряют власть в результате поражения на выборах. Если вы политик, находящийся у власти, то вы, наверное, не очень заинтересованы в том, чтобы потерять власть в результате поражения на выборах, и если у вас возникнет такая возможность, то вы сделаете все, чтобы власть на выборах не потерять всеми правдами, а если не получается правдами, то и неправдами.

Это не значит, что политики сплошь и рядом эдакие исключительно негативные персонажи. Многое, разумеется, зависит от их личных качеств. Однако действуют они исходя из интересов групп поддержки, более или менее многочисленных, пытаясь при этом оправдывать ожидания большинства населения. То есть мы должны понимать, что эта мотивация играет первоочередную роль и не принимать за чистую монету крайность сценариев голливудских фильмов, где есть хорошие парни — сторонники демократии и есть плохие парни — противники демократии, и происходит борьба между ними. Это не то чтобы фактически неправильно; в реальности мы сплошь и рядом видим, что люди, приходящие к власти под демократическими лозунгами, ведут себя вовсе не как сторонники демократических правил игры.

Если применить эти объяснения к анализу ситуации в сегодняшней России, то, в общем, нет объективных причин считать, что страна не совместима с демократией. В плане экономического развития она более обеспечена по ВВП на душу населения, чем большинство стран мира. С другой стороны, Россия стала гораздо менее эгалитарной страной, чем был Советский Союз. Хотя уровень неравенства в целом в России ниже, чем во многих, например, вполне демократических странах Латинской Америки. Если обратиться к различным данным исследований, то видно, что россияне действительно не являются идеальными демократами. В стране очень высокий уровень нетолерантности, очень низкий уровень межличностного доверия. Разумеется, это не очень радует, но правда и то, что Россия здесь не уникальна. Например, уровень доверия в Бразилии много ниже — и ничего. Во-вторых, если оценить данные опросов, то окажется, что на базовом уровне россияне вполне демократы. Российские граждане хотят, чтобы были свободные выборы, хотят иметь свободу слова и прочие фундаментальные права. И я бы не сказал, что российское нынешнее состояние умов какое-то глубоко антидемократическое. Что же касается отсутствия демократических традиций, то во многих странах мира наследие не лучше, чем у нас. За последние два десятилетия демократия утвердилась в самых разных странах — от Монголии до Бенина, и при всем критическом отношении к собственной стране явно не стоит считать, что наше демократическое наследие худшее. А в странах, где никаких демократических механизмов не существовало, политикам пришлось идти на свободные выборы, как это было когда-то там в восьмидесятые годы — в Бразилии, в Южной Корее, в самых разных частях света.

Чтобы понять, откуда берется демократизация нужно обратить внимание на политические механизмы — почему политикам не всегда удается монополизировать власть? Несколько ответов. Первый связан с тем, что происходят иногда острые, неразрешимые конфликты элит, и единственным выходом из таких конфликтов становится установление правил игры, которые препятствуют монополизации власти. Примерно в этом был главный итог «Славной революции» в Англии в конце XVII века, когда был создан фундамент системы политического устройства, закрепленный «Биллем о правах», по которой Великобритания живет по сей день.

С другой стороны, политика — это не только борьба элит, это прежде всего участие масс, это классовая борьба, и, в общем, если мы посмотрим на европейскую демократизацию или на ту же демократизацию бразильскую или Южной Кореи, то эти процессы проходили под очень сильным давлением масс. Проще говоря, у политиков был не очень богатый выбор: или идти на демократизацию, или сталкиваться с революциями, с острыми внутриполитическими конфликтами. И, соответственно, в некоторых странах приходилось делать первый выбор как наименьшее зло.

Еще одно объяснение связано с международным влиянием на те или иные страны со стороны развитых демократий. Здесь есть два механизма. Первый механизм — это вовлечение в процесс, заимствование примера. Типично в этом смысле влияние Западной Европы, Евросоюза в целом на демократизацию стран Восточной Европы после падения коммунистических режимов. А есть механизмы прямого воздействия со стороны более развитых демократий. Эти механизмы работали в Западной Германии после Второй мировой войны.

Ну и, наконец, немалую роль играют идеологические представления лидеров авторитарных режимов. Очень часто они не идеологизированы, но бывает, что лидеры идут на демократизацию, полагая, что это принесет благо и странам, и им самим. Пример Михаила Горбачева показывает, что если бы он ничего не делал, то, может быть, был бы до сих пор генеральным секретарем ЦК КПСС и политические изменения в Советском Союзе в период его правления просто не произошли бы.

Если оценить ситуацию в России после распада СССР, мы увидим, что практически ни одного из условий для демократизации здесь не было. Все конфликты элит, которые возникали и в 1991 году, когда произошел распад Советского Союза, затем между Ельциным и парламентом в 1993-м и в 1999–2000 годах, когда решался вопрос о том, кто возглавит страну после ухода Ельцина, разрешались подобно игре с нулевой суммой: если одна сторона выигрывала, то другая полностью проигрывала.

При этом массовое участие населения России в политическом процессе было чрезвычайно низким. Я имею в виду не участие в выборах, а протестные действия. Более того, есть исследование американского политолога Грэма Робертсона, который анализировал данные статистики МВД по забастовкам в девяностые годы. Он показал, что на забастовки в России того времени влиял один-единственный фактор — конфликт региональных элит с федеральными властями. Региональные элиты умышленно провоцировали забастовки, чтобы выбить из федерального центра долги по оплате труда работникам бюджетного сектора. К массовому настроению это все никакого отношения не имело.

Надо отметить, что международное воздействие на Россию с целью коррекции ее политики имело незначительное влияние в силу ряда объективных причин: Россия — большая страна с большим экономическим потенциалом, экспортер природных ресурсов и так далее, не буду развивать эту тему.

Если демократизация не происходит, что происходит взамен? Я очень условно в своей книге, посвященной российской Политике после распада СССР*. разделил политическую траекторию на два больших периода. Это 1991–2000 годы — ранняя не очень успешная стадия строительства авторитаризма. Почему? Потому что Российское государство было слабым и не могло использовать аппарат принуждения, потому что вплоть до начала 1999 года наблюдался экономический спад, а также потому, что происходил захват государства олигархами и региональной верхушкой, так как была очень разношерстная правящая коалиция — неформальная группа лиц, близких к главе государства. Поэтому построить успешный авторитарный режим было просто невозможно.

После 2000 года ситуация кардинально меняется: Происходит очень быстрый экономический рост вплоть до кризиса 2008 года, консолидация Российского государства и его административного потенциала, падение влияния региональных групп экономических интересов. На этом фоне последовательное формирование правящей коалиции привело к тому, что российские власти очень эффективно выстраивали институты, препятствующие демократии и в электоральной партийной системе, и в функционировании парламента, тормозящие разделение полномочий между центром и регионами. И надо сказать, что добились немалых успехов.

Если суммировать, что представляет собой институциональный каркас нынешнего политического режима, то он покоится на трех китах, на трех правилах. Во-первых, это монополия на принятие решений. Есть в России документ, очень длинный, скучный и не имеющий отношения к реальности, который называется «Конституция Российской Федерации», а есть реальная конституция, суть которой однажды гениально сформулировал глава Центризбиркома Владимир Чуров: «Путин всегда прав». Это правило номер один. Правило номер два — это барьеры для открытой конкуренции элит на выборах. То есть выборы имеют значение. Это не процедура, как в Северной Корее, где один кандидат получает 100% голосов. Более того, в выборах иногда участвует оппозиция. Тем не менее созданы такие формальные и неформальные правила выборов, которые исключают поражение правящей группы. Ну и можно добавить фактическую иерархическую субординацию субрегиональных властей по отношению к власти высшего уровня — то, что в российском сленге называется вертикалью власти.

Естественно, возникает вопрос: возможно ли изменение этого состояния? Обычно когда рассуждают на эту тему, то ссылаются на какие-то внешние шоки: вот упадут цены на нефть, или произойдет еще что-то катастрофическое в экономике, или вспыхнут конфликты. Все это события, которые предугадать невозможно. Если мы выведем их за скобки, то увидим, что одним из важнейших факторов, которые препятствуют выходу из этого состояния, является то, что он окажется сложным и чрезвычайно болезненным. Иначе говоря, в случае смены режима россиянам, скорее всего, есть что терять, по крайней мере значительной их части. Бремя, которое на них налагает сегодняшний режим, не такое тяжелое, по крайней мере с точки зрения индивидуальной свободы, я не имею в виду свободу гражданскую и тем более политическую. В общем, российские граждане чувствуют себя вполне комфортно. А вот выигрыши, которые они получили бы в краткосрочной перспективе, как минимум не очевидны. Таким образом, неэффективное равновесие поддерживается само собой. На мой взгляд, эта ситуация недооценивается, в том числе и теми, кто выступает с критикой российского политического режима: если менять плохую политическую систему на другую, лучшую, то надо понимать, что переход к ней сулит немалое количество издержек, а у многих россиян был уже тяжелый опыт смены одного режима на другой.

Совсем недавно мы наблюдали волну протестов на фоне выборов 2011 и 2012 годов, которая немного поколебала равновесие вертикали. Опять сошлюсь на Адама Пшеворского, который сказал, что такое равновесие держится на трех основных факторах: ложь, страх и экономическое процветание.

Экономическое процветание сегодня в России под вопросом: ожидать в будущем даже при самом благоприятном развитии событий, что страна будет переживать что-то подобное тому, что наблюдалось в 2000-е годы, не приходится. Проблема чревата следствиями: сохранится ли уровень экономического благосостояния, который пока обеспечивает поддержку статус-кво со стороны продвинутой части избирателей (более молодых, более образованных, более обеспеченных, живущих в больших городах), а также периферийных избирателей (пожилых, низкоквалифицированных, менее образованных), которые опасаются потерять нынешнее относительное благосостояние.

Фактор страха сыграл свою роль как демонстративный эффект массовых протестов, потому что те, кто был недоволен режимом, увидели, что они далеко не одиноки. С другой стороны, властям пришлось приложить немалые усилия, чтобы снизить степень рисков и страха перед протестным потоком.

И наконец, ложь. Со временем она утрачивает эффективность и заставляет власти предпринимать какие-то реальные действия для удовлетворения запросов населения.

Учитывая все, о чем было сказано, попытаемся предположить, чего можно ожидать дальше. Политическая наука, как и любая наука, очень неэффективна в прогнозировании. То есть если чей-то прогноз сбывается, то не потому, что кто-то такой умный, а потому, что это случайность. Я не являюсь исключением, с прогностическими способностями у меня тоже не очень здорово, поэтому ограничусь контурами некоторых.

Можно предположить, что статус-кво сохранится, то есть дальнейшее загнивание режима может продолжаться на протяжениидлительноговремени,дотех пор пока те, кто сегодня правит в России, просто в силу возраста не уйдут в мир иной.

Можно предположить поворот к более систематическому закручиванию гаек, более агрессивному режиму. Российский режим на самом деле чрезвычайно низко репрессивный по мировым меркам авторитарных режимов. У таких режимов есть свои сложности и свои проблемы. Если суммировать каким-то одним качеством — эти режимы ломаются, а не гнутся.

И третье, это ползучая, как ее называл Пшеворский, демократизация, непоследовательная, которая проходила во многих странах на протяжении довольно длительного времени. В Бразилии на это ушло одиннадцать лет, в Южной Корее — семь, в Польше — девять лет. И, как правило, это не прямой поступательный процесс, а скорее возвратно-поступательный, с многочисленными зигзагами, поворотами. Думаю, и в России, скорее всего, траектория движения к демократии будет представлять какую-то непоследовательную комбинацию различных факторов, действий, реакций. В итоге Россия все равно станет свободной страной. Вопрос в том, когда именно, как именно и с какими издержками она пройдет свой путь к политической свободе.

Сезар. Компрессия «Бампер авто». 1956