Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Точка зрения

СМИ и общество

История учит

Гражданское общество

Местное самоуправление

Наш анонс

Книги

№ 1 (64) 2014

Республиканская традиция – не быть рабом

Олег Хархордин, ректор, профессор факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге

Республиканская традиция как понятие вышла на первый план, видимо, после антикоммунистических революций в странах Центральной и Восточной Европы 1989 года, когда теоретический диспут, коим занималась политическая и социальная теория в течение XX века, вдруг стал неактуальным. Две главные концепции сражались на политическом ринге в течение XX века — либерализм и марксизм, и вдруг одна из них мощным ударом была выброшена с ринга. С 2008 года, однако, мы наблюдаем возрождение марксизма. И хорошо, что лет двадцать подспудно готовилось это возрождение. По крайней мере в девяностые и нулевые казалось, что безраздельно восторжествовал либерализм; это было выражено в известном идеологическом тезисе Фрэнсиса Фукуямы о том, что наступил конец истории, либерализм осуществил все свои чаяния и идеи. Этот самоуверенный тезис оспаривала вначале небольшая группа людей, но со временем она генерировала достаточно мощное течение политической мысли, которое и называется теперь по-английски republicanism— классическая республиканская традиция. В ее основании две тысячи лет размышлений о свободе, которые были свойственны людям до того, как сформировалась либеральная доктрина. И это размышление о свободе не менее, чем классический либерализм, подчеркивает, что республиканизм пытается защищать права и свободы человека. Тем не менее это несколько другой способ размышления, чем экономический или политический либерализм. Попытаюсь показать, чем он отличается от либерализма. Но вначале назову основные труды, которые преподаются сейчас студентам на вводных курсах по либерализму. Это исследования Квентина Скиннера, бывшего профессора истории в Кембридже, Филиппа Петтита, профессора политических наук в Принстонском университете, в 1977 году он опубликовал книгу Republicanism: A Theory of Freedom and Government (Республиканизм как теория свободы и правления). И исследователь, которую я выделяю с точки зрения обобщения предмета, Изольта Хонохан. Она преподает в Дублинском университетском колледже в Ирландии. Ее книжка называется Civic Republicanism (2002), наиболее простая, если читать об этом впервые.

Характеризуя современный республиканизм, можно сказать, что это размышление о том, как люди могут жить вместе исходя из принципов самоуправляющихся сообществ, не обязательно даже связанных рынком и экономической свободой.

Коротко прокомментирую пять основных черт республиканской классической традиции и приведу ряд примеров из европейского и российского опыта ее проявления.

Итак, первое, о чем стоит сказать. Обычно, когда идет речь о либеральной концепции свободы, университетские курсы по политической философии начинают с известного эссе Исайи Берлина «Две концепции свободы» (1958), посвященного проблемам негативной и позитивной свободы. И чаще всего либерализм сводится к негативной свободе, как об этом писал еще Гоббс: если никто и ничто не чинит препятствий или ограничений для моих поступков или желаний, значит, я свободен. Республиканцы считают, однако, что такое понимание не свойственно большому количеству самоуправляющихся сообществ, которые существовали в человеческой истории. Для них было характерно другое, не лучшее, но по крайней мере другое понимание того, что значит быть свободным. Не то, что нет ограничений для моих желаний и действий, а то, что я не являюсь рабом. Противопоставление раба и свободного — это центральное противопоставление, которое достаточно примитивно и известно в большом количестве обществ в человеческой истории. По-русски это можно выразить так: не быть в воле другого. Даже если тобой не помыкают, даже если твой хозяин проснулся сегодня в хорошем настроении и не сказал тебе, кто ты есть на самом деле, это не означает, что в один прекрасный день господин вдруг не вспомнит о своем статусе и не поставит раба на место. То есть раб может наслаждаться жизнью, даже помыкая хозяином, но все равно он остается в воле другого. И вот не оказаться в воле другого — это, пожалуй, то стихийное понимание свободы, которое подчеркивают республиканцы.

В русских летописях мы находим то, что возродить нельзя, — новгородскую традицию, разрушенную Москвой в конце XV века. Когда читаешь первую или четвертую Новгородскую летопись, то видишь, как люди в ту пору представляли свою жизнь. Прежде всего самим не быть в воле другого и принимать законы по своей воле новгородской. Порабощение своего младшего брата — псковичей — выражено очень естественно: «А вам, псковичи, в своеволии не быти. Вам быти в воле у нас». То есть новгородцы хотят быть в собственной воле и не быть в неволе у кого-то, но не дают этого права другим. Такова архаичная концепция свободы.

Поэтому, когда говорят о современном варианте республиканского понимания свободы, то представляют свободу именно как не господство, которое основано на двух условиях: не быть в воле другого, но и не порабощать, не вести себя по отношению к другому как хозяин.

Вторая черта или второй элемент республиканской традиции заключен в вопросе: вы придумали это прекрасное самоуправляющееся сообщество, но где вы найдете тех людей, кто захочет в нем жить и соблюдать справедливые правила жизни? Согласитесь, ведь если бы в советские времена все вели бы себя так, как требовала коммунистическая мораль, то на одной шестой части земли был бы реализован коммунистический рай. Однако этого не случилось, людскую природу переделать не удалось.

Спрашивается, какие качества нужны, чтобы республиканская система самоуправления работала? Обычный ответ — те, что называются гражданскими добродетелями. То есть качества, обеспечивающие возможность жить вместе по справедливости. Но, как известно, начиная с Цицерона и до Руссо и Токвиля основная проблема республиканизма была в том, что разлагаются легче всего как раз те нравы, которые дают возможность жить вместе и чего-то достигать. Кто-то обязательно тянет одеяло на себя, не хочет жить честно, и тогда не случается того жития вместе, которое подразумевает республиканская свобода.

Как это анализируют теоретики современной экономической науки, хорошо представлено в трудах американского ученого Мансура Олсена, одного из ключевых экономистов XX века. Его известный труд «Логика коллективных действий» (1965) ставит вопрос: зачем человеку ходить на профсоюзную манифестацию, если все равно, даже сидя дома, он добьется результата за счет других членов профсоюза? Если ты рациональный индивид, то нечего тебе куда-то ходить, подставляться под водомет или дубинки полицейских. Другие ребята сходят, а ты получишь приличный коллективный договор. Однако если так себя начинают вести все, то разваливается коллективный протест. И тогда как решать эту проблему?

Это знали, естественно, те, кто занимался профсоюзной борьбой в Америке, считал Олсен. Знают и те, кто мобилизовывал людей на протесты в Европе. Методы мобилизации различаются в зависимости от размеров чего-то добивающейся группы. Если она невелика и все друг друга знают, вы говорите: «Джонни, если ты завтра не пойдешь протестовать, то ты знаешь, что ждет твоих детей в школе». Если группа большая, то у вас два способа мобилизации пассивных людей. Или как знаменитый криминальный профсоюзный лидер в 60-х годах в Америке Джимми Хоффа, вы приходите к итальянским друзьям и говорите: «Вы, мои друзья, поможете мне собрать тех, кто остался дома?». Было нормально тогда запугивать мафией тех, кто не идет протестовать добровольно. Или второй способ, имеющий отношение к религии: вас покарает Бог, если вы не пойдете. Так решалась проблема при отсутствии индивидуальной заинтересованности в коллективном действии.

А то, что предлагали классические республиканцы, выглядит несколько по-другому. Самый аристократичный из республиканцев Алексис де Токвиль, как известно, отправился в 1831 году в Америку, где происходили глубокие и разнообразные перемены, и написал книгу «Демократия в Америке». Слово «демократия» в то время было ругательным, а Америка была непонятной заморской страной, где эта демократия развивается. Тем не менее Токвиль увидел там многое, о чем свидетельствует завершающая, предпоследняя глава его книги «Какого деспотизма следует опасаться демократическим народам».

Те, кто предпочитает «демократию», но не читал Токвиля, я думаю, не понимают, что демократия может привести к деспотизму. Как можно этому противостоять? Его основной тезис выглядит приблизительно так: «Мы все хотим отдать управление собой кому-то другому, так как у нас есть куча насущных дел: нужно заниматься с детьми, нужно идти на работу, проблемы с женой или с мужем и так далее. Пусть займутся демократией те, у кого нет семьи, у кого другие дела. И вообще, по воскресеньям лучше расслабиться где-нибудь на природе». Его аргумент: если вы себя так ведете, то в какой-то момент превращаетесь в существо, которое поглощает пищу, живет в праздности, но лишено качеств, которые и делают человека человеком. То есть Токвиль в принципе занимается проповедью, предостерегая: если вы так себя ведете, считая, что все свободы сводятся только к экономической свободе или к свободе получения удовольствий в своей жизни, то тогда вы низводите себя на уровень скота.

Другая классическая республиканская модель исходит от того, кто оправдывал монархизм и учил эффективно править государством. Я имею в виду Макиавелли и его известный трактат «Государь» (1532). Прочитав его, можно решить, что это пособие для автократа, как захватить и удержать тираническую власть. Но у него есть и другая большая книга «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1516–1517), где он рассказывает о гарантии свобод в свободных республиках. И если вы хотите увидеть другого Макиавелли — республиканца — читайте эту книгу.

Главное, что он подчеркивал, и в этом основная проблема Флорентийской республики, которая при нем катилась к краху: мало только говорить об участии в общем деле — это проповеди, которые не работают. Людей надо заинтересовать настоящим делом. Они должны понимать, что это арена, где они могут раскрыться как яркие и достойные личности, чьи действия попадут в историю.

Третий элемент, который был в обороте и в советской традиции. Доски почета и другая атрибутика, развешанная в учреждениях и на предприятиях, чтобы публично показать, кто тут лучший и достойный. Те же приемы и сегодня работают в некоторых корпорациях и госучреждениях. Если взять классическую республиканскую традицию, то и здесь коллективное признание заслуг очень важно. Не потому, что это такой же важный мотиватор, как деньги, а потому, что здесь есть некая экзистенциальная составляющая, которой деньги не обладают.

Из трактата Цицерона «О республике», который две тысячи лет служил скорее не республиканцам, а монархам, следует, что есть разного рода сообщества, членами которых мы являемся, например семья, друзья, город, человечество, и все они важны. Но только ради республики люди готовы умереть без колебаний. Когда читаешь это первый раз, то думаешь: «Что? Ради республики люди готовы умереть без колебаний?». Это значит, что те, кто наверху, будут посылать нас и наших детей на убой, но сами своих детей на войну не пошлют. Известный идеал — умереть за родину! — это не для них.

Не то чтобы этот тезис Цицерона был извращен со временем. Просто мы забываем о рациональном эгоизме римского общества, когда впервые был сформулирован этот тезис. Это не был идеалистический тезис, что ради республики надо пойти и сложить свою голову. Это не было и проповедью. Это был именно рациональный эгоизм.

Как показала Ханна Арендт, а она один из основных республиканских теоретиков в XX веке, в своей книге (по-русски она переведена с помощью латинского названия «Vita Activa, или О деятельной жизни»): в отсутствие христианства и представлений о спасении и загробной жизни для грека или римлянина единственной возможностью приблизиться к богам, к их бессмертию была возможность оставить после себя какой-то след, память, историю значимой жизни. Представьте себе, при средней продолжительности жизни воюющего грека двадцать семь лет как можно было приблизить себя к бессмертным богам? Рациональное поведение очень простое — это единственная надежда жить после смерти в благодарной памяти людей. Как писал Пушкин: «Нет, весь я не умру». «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» — это вошло в основание русской культуры. Имеется в виду, что если даже меня сметет судьба, но я сделал что-то, означенное высокопарным словом «деяние», это останется после меня. Деяния при этом записывает не семья, не близкие, не философская школа. Только республика может признавать дела других как модель поведения для своих граждан.

Четвертый элемент республиканской традиции — это то, что обычно называют соучастием. Поэтому очень часто республиканскую традицию путают с партиципаторной или прямой демократией, то есть с демократией участия. Участие важно, но не в том смысле, как описал его в Новгороде монархист Карамзин, чтобы смешать с грязью. С точки зрения Карамзина, Новгородское вече — это когда собралась толпа, и кто громче кричит, тот и проталкивает свое решение. У Карамзина нет никаких исторических оснований считать, что Новгородское вече так функционировало.

Когда отрицают вообще возможность республиканских форм организации жизни, то обычно аргументируют таким архаичным пониманием принятия решений. В Новгороде две-четыре тысячи вечников можно было собрать у собора Святого Николы. А как собрать людей в Петербурге, субъекте Федерации в пять миллионов? Как собрать даже в Череповце, куда я езжу иногда, триста тысяч человек?

Конечно, вопрос неправильно поставлен. Потому что ни во Флоренции, ни в Венеции, где было республиканское управление, никогда не собирали всех жителей. Дело в равенстве шансов занимать ключевые должности во власти. В классической истории — от Греции, Афин, Рима до Венеции и Флоренции, включая Новгород, были механизмы, которые обеспечивали равный доступ граждан к местам в исполнительной, судебной и законодательной власти. Нам это кажется невозможным. Однако это происходило, в частности, во дворце дожей в Венеции. Там заседали две с половиной тысячи патрициев, у которых в результате сложных процедур с жребием и голосованием были равные шансы занять положение во власти.

Надо сказать, выборы в классической республиканской традиции рассматриваются не как высшее достижение, а как проблема. Выборы — обычный механизм либерального равенства — республиканцы считают несовершенной процедурой по той простой причине, что если вы знакомы с классическими республиканскими трактатами от Цицерона до Руссо, то знаете, что главный уравнитель, главный демократический механизм равного доступа к власти — это жребий. А если это выборы, то можно вспомнить о Перикле в Афинах, которого избирали стратегом больше десяти раз подряд, а полководца Фокиона — 45 раз! Это то, что называется использованием или славы, или административного ресурса: гораздо легче избраться на одно и то же место, если ты уже снискал славу у народа.

Когда же формируются не классические республики, а так называемые представительные или парламентские республики, то есть основанные на выборном представительстве и делегировании власти избранным в парламент, как это происходило во Франции и в Америке в конце XVIII века, то возникает два типа аргументов. Четвертый президент США, один из авторов Конституции США, Джеймс Мэдисон, и влиятельный послереволюционный политик аббат Сийес во Франции соглашаются в это время, что настоящее равенство — это жребий, но предлагают другие средства обеспечения демократии.

Мэдисон, правда, не называет структуру, которую он предлагает, демократией, поскольку знает, что это ругательное слово, подобно власти толпы. И предлагает сформировать корпус выборной аристократии (elective aristocracy): «мы выберем лучших, которые облагородят наши дебаты». А теперь представьте наше обычное собрание. Люди собрались, их охватывает массовое возбуждение, и вот они уже бегут что-то реализовывать...

 Чтобы умерить страсти, которые охватывают разъяренный народ, настаивает Мэдисон,нужна не наследственная, а выборная аристократия. Собравшись в «говорильне» (по-русски это слово означает «парламент»), избранные представители ограничат с помощью рациональных аргументов желание повесить ближнего своего. Но для этого нужны парламенты, и тогда лучшие люди страны станут принимать разумные решения.

Второй аргумент, аббата Сийеса, несколько более известен. Он сводится к тому, что кухарка, вопреки тому, что говорил Ленин, управлять государством не может, ее дело — готовить, и к власти ее лучше не допускать. Доверять управление политической машиной можно только профессионалам. Профессионализация политики начинается с конца XVIII века. И здесь опять та же проблема, как жребием избирать людей на посты в исполнительной власти? Что тут наделают горлопаны, если они придут к власти? Аргумент достаточно рациональный, если относиться к политике, как к машине.

Но в политике есть и другой аспект — это управление равных самими собой. Если относиться к другим, как к винтикам машины, то тогда к рычагам власти надо сажать особо искусных операторов. А если исходить из того, что группа людей с более или менее равными способностями собралась, чтобы решить общее дело, то зачем выбирать главного оператора машины?

В результате этих размышлений мы приходим к определению третьего типа равенства, а именно о разнице между социалистической, либеральной и республиканской моделями. Республиканское равенство — это не равенство либеральное, то есть не равенство социальной гонки, когда все якобы имеют равные стартовые возможности, а добежавший до финиша первым справедливо получает больше. И это не равенство социалистическое, которое отрицает саму возможность честной гонки, а основывается на дележе общественного блага по справедливости. Республиканское равенство не связывается с исходными условиями гонки и с механическим распределением общественного продукта, это равенство, адекватное общественному признанию вклада в общее дело. Это равенство возможностей занять место в законодательной, исполнительной и судебной системах.

Опять же пример из далекой истории Афин, где только 10% должностных лиц назначались с помощью выборов, а 90% — по жребию. Как писал Маркс: детский сад в истории человечества. Так что давайте избирать во власть с помощью совершенных выборных механизмов.

Если формулировать очень коротко все элементы республиканской системы, то это равенство тех, кому не все равно. Это образ жизни людей, которым есть дело до того, как они живут, и которые хотят жить в сообществе равных.

Почему же эти сообщества развалились? Обычный ответ историков: они проиграли в военном соревновании с нарождавшейся автократией в Европе XVII, XVIII, XIX веков. Регулярные армии европейских монархий легко подавляли республиканские временные формирования: ополчение, то есть милицию, наемников, которые разбегались.

Венеция, самая известная республика, дожившая до конца XVIII века, вопреки времени без всяких парламентов, с помощью своих обычных жеребьевок, ротаций, номинаций и так далее, пала в 1797 году и была оккупирована армией Наполеона.

Последняя классическая республика, которая исчезла с лица Европы, — город Дубровник, или Рагуза, в нынешней Хорватии. В 1806 году она сдалась наполеоновским войскам, чтобы не сдаться русско-черногорским. Это был конец истории классических республик.

Постепенно в Европе монархии преобразовались в современные республики с всеобщим избирательным правом. Они выиграли по сравнению с классическими демократическими республиками тем, что те очень часто имели определенный слой с правами полноценных граждан, не допуская к управлению широкие слои населения, что, надо признать, отчасти обеспечивало их работоспособность. Но если учитывать проблемы современной демократии, когда люди не ходят голосовать или считают, что выбираемые делегаты не представляют их интересы, то в принципе один вид дисфункции сменился другим. По крайней мере надо понимать, что система, существовавшая до представительной демократии, тоже гарантировала свободы, хотя иначе, чем сегодня. Возможно, элементы ее применимы и сейчас, просто мы не отдаем себе в этом отчет.

Почему через двадцать лет после череды антимарксистских революций республиканские идеи стали снова популярными? Потому что марксизм задвинут на задний план как основная альтернатива либерализму и появился республиканизм как целостное представление о том, что можно устроить свободную жизнь по-другому. И еще потому, мы это видим, что элементы республиканской жизни проявляются на двух уровнях. На уровне национального государства они всегда проигрывают в военном и полицейском соревнованиях. Но они развиваются на донациональном или наднациональном уровне. То есть на том уровне, где национальное государство проигрывает.

На наднациональном уровне республиканские механизмы важны, потому что нет одного всемирного государства, которое как полицейский стояло бы и указывало всем, что нужно делать. Когда двадцати восьми странам ЕС нужно договариваться по какому-либо значимому вопросу, в какой-то момент становится понятно, что система назначения на полгода страны в качестве председателя Евросоюза не очень работает и нужен кто-то наподобие дожа. Почему нужен дож? Потому что когда случается кризис,скажем,2008 года, и в этот момент в Евросоюзе председательствует страна без особого влияния, то оказывается, что президент США не звонит премьеру председательствующей страны, а говорит с кем-то более значимым. Выходит, что в республиканском устройстве неплохо бы работали как элементы монархии, так и аристократии и демократии. Этакое смешанное правление...

В выявлении пятой особенности республиканской традиции есть, как мне кажется, российский вклад. Когда мы занимались исследованием правовых систем Великого Новгорода и Венеции, то оказалось, что сравнивать их почти невозможно, потому что сохранились новгородские документы, относящиеся к частному праву, а вот вечевых решений, как и вообще публичного архива, или не было вовсе, или их сжег Иван III или Иван Грозный. Документы, которые в какой-то степени сохранились, это в основном хроники, а хроники и летописи почти всегда писались с определенной целью — обоснования притязаний на власть или на землю определенного княжеского рода или архиепископского престола. Есть, конечно, берестяные грамоты, то есть в каком-то смысле документы частного права. Содержание их примерно таково: я дал тебе бочку огурцов, ты мне ее не вернул, а посему я приду и набью тебе рожу. Как их сравнивать с изощренными публичными документами о выборах магистратов Венецианской республики, было непонятно. Мы, однако, придумали, как это сделать, сравнив два строительных проекта средневековой Европы после того, как были обнаружены остатки многосезонного моста через Волхов в Новгороде, который назывался Великий мост*. Это был единственный многосезонный мост на всю Россию до 1692 года, когда окончательно был достроен Большой каменный мост в Москве. До этого мосты были наплавные летом и ледяные дороги зимой. По расходам, объему работ это был гигантский по тем временам строительный проект. И мы начали сравнивать жизнь двух республик, изучая экономику новгородского моста и каменного моста Риальто в Венеции, который связывает две части города. Это была тоже самая дорогая стройка в Венеции XVI века, когда окончательно разрушился прежний деревянный мост. Мы попытались сравнить эти два инфраструктурных проекта, чтобы выяснить, как публичные цели связывают людей воедино.

И когда начали исследовать особенности современного российского города, чтобы выяснить, чего в нем не хватает для классического республиканского устройства, то стало очевидно, что связи, объединяющие гражданскую энергию в классическом республиканском городе, у нас отсутствуют. То есть у нас есть какие-то общие интересы, которые собирают людей вместе. Это становится очевидно, когда, например, замерзает водопровод. Или когда в Тихвине в Ленинградской области в январе 2003 года разморозило систему отопления. Тогда на следующий же день собрался народ, чтобы высказать все, что думает о мэре. Эту энергию не остановишь, она заполняет коридоры и кабинеты мэрий, ее трудно остановить. В итоге через три дня «Росстрой» привез трубы и батареи и все быстро поменяли. Когда все закончилось, порыв затух.

Ясно, что если бы люди так же реагировали на другие проблемы везде, где они возникают, то отсутствие гражданского участия в решении вопросов собственной судьбы чувствовалось бы так же, как отсутствие в доме горячей воды или электричества.

Вопрос, как интегрировать этот механизм в нашу современную общественно-политическую систему. Наверное, рецепт здесь выглядит так: нужна инфраструктура свободы и ее надо расширять так же, как водопроводы или газопроводы, ставшие сетью новой идентичности России. Нужны некие каналы, по которым движется энергия граждан.

Сейчас гражданские активисты иногда достигают поставленных целей с помощью мобильного телефона. Это работающий канал мобилизации, как и Интернет. Когда в Питере группы «Живой город», «Охтинская дуга» и другие поставили перед Матвиенко вопрос о том, что нарушение линии горизонта города Охтинской башней является проблемой не только для горожан, но также и для Матвиенко, и для Владимира Владимировича и Дмитрия Анатольевича, проблема была решена. Но для этого потребовались годы борьбы активистов на улицах, в судах, привлечение экспертов, создание сети людей, телефонные опросы, чтобы показать: да, это серьезная проблема и она дойдет в конце концов до уха нужных людей, даже в Кремле. Протестная инфраструктура по поводу Охта-центра строилась практически на пустом месте, с нуля в течение пяти лет. Если бы механизм гражданской активности был уже встроен в систему, ситуация разрешилась бы гораздо проще. Вопрос в том, кто заплатит за эту инфраструктуру, кто захочет ее построить? Она дорога и на нее чаще всего нет денег.

Однако есть примеры того, как работает система гражданского участия, не связанная с реализацией инфраструктурных фантазий, например в Западной Европе. Один из элементов организации республиканской жизни — партиципаторное бюджетирование. Это когда гражданам предлагают самим распределить часть городского бюджета на какие-то нужды. Есть классическое исследование И. Синтоме, К. Херцберга и А. Реке «Партиципарное бюджетирование в Европе 2008 года». Когда они его готовили, в Европе уже было 256 городов, которые выделяли часть городского бюджета, чтобы ее делили граждане, отобранные с помощью жребия. Не голосованием, а по жребию, то есть по случайной выборке из горожан. Для начала выдаются от 5 до 10% муниципального бюджета. Обычно желающих участвовать в партиципаторном бюджетировании выбирают из списков случайной выборки, с помощью которых формируют суды присяжных. (В России это запрещено законом о персональных данных.) В результате выбираются люди, которые приходят в мэрию и говорят: «Да, я готов подумать, что наконец сделать в нашем городе, где всегда не хватает воды, чтобы у меня всегда была вода». На юге Испании, например. Ему говорят: «Послушай, это, конечно, хорошо, что ты согласился на наше предложение, но теперь тебе придется потратить восемь выходных этого жаркого лета, чтобы сидеть и слушать про разницу между ультрафиолетовой очисткой воды и ионизацией. Потому что без этого, если просто пойдешь к городскому чиновнику, он тебе скажет, что ты просто горлопан с улицы и с тобой разговаривать бесполезно. Готов восемь выходных потратить? Тогда начинаем!» Обычно рассылаются, скажем, триста приглашений. На них реагируют сто пятьдесят человек. Когда они узнают, что надо ходить и слушать скучные лекции, остаются восемьдесят. Из восьмидесяти к восьмой лекции остается двадцать. Из двадцати жребием выбирают десять. Из десяти пять не могут участвовать по разным причинам. Остаются пять человек, которые начинают в конце концов работать. И есть еще пять в резерве. То, что движет европейскими муниципалитетами, это всегда очень приземленные, можно сказать, эгоистические рациональные цели. В них нет благостной наивности в стиле «давайте жить дружно и свободно». Есть конкретные проблемы, которые можно вместе решать.

Мы решили попробовать сделать то же самое в России: в Череповце и Сосновом бору. А именно — очень небольшую часть их городских бюджетов предложили поделить по европейскому стандарту группе горожан на городские проекты. Мы тоже попытались набрать жителей с помощью списков, которые используются при формировании судов присяжных, но это, как я уже сказал выше, оказалось невозможным. Поэтому через СМИ, Интернет мы обратились к горожанам с предложением поучаствовать в городском управлении. Группа граждан, которые согласились (сто двадцать в одном городе, восемьдесят в другом), после отсева существенно сократилась. Дальше были встречи с муниципальными чиновниками и несколько лекций о принципах работы городского хозяйства. В результате в Череповце участники проекта поделили всего четверть процента городского бюджета. В Сосновом бору полтора процента. Можно, конечно, сказать: суммы не впечатляют. Но надо с чего-то начинать. Сейчас предстоит второй и главный этап: члены комиссии должны набрать из публики заинтересованных горожан, чтобы проследить за реализацией решений комиссии, которые включены в городские бюджеты Череповца и Соснового бора. Главное — преемственность и продолжение начатого. Есть естественная энергия гражданской жизни. Всегда найдутся люди, которым не все равно, и у них должна быть возможность участвовать в принятии решений по поводу того, что им не все равно.

Если кто-то хочет узнать детали по партиципаторному бюджетированию в России, то вот e-mail человека, который ведет этот проект, его зовут Лев Шилов: lshilov@eu.spb.ru

Если наберете его в Google, то найдете все детали. Напишите ему, и он все расскажет.

Сезар. Направленная компрессия А. 1960Сезар. Компрессия «Рикар». 1962Христо. Дверная занавесь. 1964