Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Точка зрения

СМИ и общество

История учит

Гражданское общество

Местное самоуправление

Наш анонс

Книги

№ 1 (64) 2014

Как мы мыслим историю

Дмитрий Горин, профессор Российской академии народного хозяйства и государственной службы (РАНХиГС)

Есть старый анекдот о рабочем, который постоянно воровал с завода. Каждый день охранники на проходной особо тщательно досматривали его тележку, но безрезультатно — она каждый раз оказывалась пустой. И лишь спустя много лет они поняли, что наш рабочий просто таскал с завода тележки. Очевидные, казалось бы, вещи являются очевидными далеко не всегда. Мы можем сосредоточиться на содержимом тележки, но тогда высока вероятность, что сама тележка становится как бы невидимой.

Так же и в наших спорах об истории. Внимание в них притягивают исторические факты, образы и сюжеты. Но сама ментальная конструкция, внутри которой существуют эти факты, образы и сюжеты, часто выпадает из поля нашего внимания. Между тем именно эта ментальная конструкция — некая форма сознания, внутри которой мы мыслим и чувствуем историю, ответственна за то, что одни исторические смыслы у нас оказываются устойчивыми, даже если они противоречат, казалось бы, очевидным фактам, а другие смыслы мы постоянно теряем. Поэтому, чтобы понять, как устроено наше историческое самосознание, надо обратить внимание не только на содержимое тележки, но и на саму тележку — на эту форму, внутри которой историческое знание как бы «транспортируется» из науки в массовую культуру или, например, в политические дискурсы. Очевидно, что эта форма является частью культуры, она существует согласно своей внутренней логике, весьма далекой от логики исторической науки.

Как устроена российская ментальная форма, я попытаюсь раскрыть в семи тезисах.

Первый касается ключевого, на мой взгляд, парадокса российского чувства истории. Для культуры России характерно стремление догматизировать историю. История часто рассматривается не как результат усилий человека, а как воплощение предначертанной свыше судьбы. Эта судьба связывалась то с провидением, то с могущественными законами диалектики, то с иррациональной верой в некую глубинную уникальность России. В любом случае не человек создает историю, а история делает человека.

Иллюстрацией может служить особенность использования в нашем кино популярного сюжета о путешествиях во времени. Последние примеры — это фильмы «Туман», «Мы из будущего» и др. В этих фильмах наши современники попадают в 1941 год (или в другом фильме — в 1942-й). И это сакральное прошлое меняет героев, открывает что-то самое важное про них самих. Авторы «Тумана» говорят нам, что в тумане у нас не прошлое. Оно вполне определенное и никуда не исчезает. В тумане — настоящее и мы сами. И перед лицом прошлого вся наша современность рассеивается как туман. Аналогичный сюжет в Голливуде выглядит совсем иначе. Например, известная трилогия Роберта Земекиса «Назад в будущее». Герои там активны в отношениях с прошлым. Это они его меняют. Это они меняют свою жизнь и даже жизнь своих родителей. И еще одно важное отличие. Чтобы попасть в прошлое, герои Голливуда изобретают машину времени. В наших фильмах ничего изобретать не нужно: прошлое возвращается само. Помимо нашей воли и часто неожиданно.

А если это так, то история обретает сакральный смысл. Этот смысл перестает быть предметом научных споров и жестко фиксирует историческую память. И сама история у нас часто воплощалась в «канонических» текстах — всевозможных «кратких курсах», которые не подлежали вольным толкованиям. Сегодня эта практика догматизации и сакрализации истории возвращается. Примеров множество. Это и попытка создания единого учебника истории, и криминализация отдельных вариантов интерпретации некоторых исторических тем. В массмедиа уже появился термин «сакральные темы истории». И в этой связи показательна история с телеканалом «Дождь».

Но парадокс не в этом. Это обычное дело для авторитарных режимов. Тоталитарные режимы контролируют всю историческую память. А авторитарные режимы на это не претендуют, им важно сохранять монополию в интерпретации только ключевых тем.

Парадокс в том, что эта догматизация истории каким-то удивительным образом сосуществует с потрясающей исторической амнезией. Хорошо известно, что наше прошлое непредсказуемо. Еще Петр Чаадаев писал: «Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что по мере движения вперед пережитое пропадает для нас безвозвратно»*.

Как догматизация и даже сакрализация прошлого соединяется с таким беспамятством? И почему? Этот парадокс вполне объясним: либо наша память будет воспроизводить сложную и противоречивую картину истории, либо мы ее упрощаем и обосновываем то, что нам выгодно. Но все неудобное при этом придется «забыть». И тогда наша амнезия позволит конструировать любые так называемые «традиции» задним числом. Так было еще со времен Карамзина. Или еще раньше — со времен Ломоносова, может быть.

Это как раз та точка, в которой соединяются историческое знание и власть. Формула этого соединения была выведена Джорджем Оруэллом: «Кто управляет прошлым… тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым». А как управлять? Оруэлл отвечает: «Нужна всего-навсего непрерывная цепь побед над собственной памятью»*.

Второй тезис касается соотношения истории и мифа. В годы Первой мировой войны, столетие начала которой отмечается в этом году, Николай Бердяев доказывал любопытный тезис о том, что «история есть миф». С той точки зрения, что в массовой культуре интерпретация истории недолго сопротивляется мифологизации, это, конечно же, так. И сегодня в книжных магазинах мы видим многочисленные книги, например, нынешнего министра культуры, которые имеют характерное название «Мифы о России». Автор борется с одними мифами и одновременно создает другие. Одна из его книг называется саморазоблачающе: «Особенности национального пиара (PRавдивая история Руси от Рюрика до Петра)». Хороша «правда», если это PR и мифотворчество. Автор весьма любопытно рассуждает об историческом факте: он говорит, что в спорах об истории факт не имеет значения. Значение имеет то, в какую мифическую модель этот факт встроен.

Но если рассуждать терминологически строго, история и миф подразумевают принципиально разные формы мышления. Время истории линейно разворачивается из прошлого через настоящее к будущему. Время мифа циклично, оно основано на «вечном возвращении» к истокам. История проходит, а миф постоянно повторяется.

Это, кстати, известно еще со времен Апостола Петра. В своем Первом Соборном послании Апостол Петр специально говорит: «…и Христос, чтобы привести нас к Богу, однажды пострадал за грехи наши» (3:18). Это означает, что жизнь, смерть и воскресение Христа произошли однажды (т.е. один раз!) и не повторяются, как, например, повторяется смерть и воскресение Осириса — как весна после зимы. Жизнь Христа — это не миф. Это история. Для христианства эта историчность настолько важна, что отражена даже в символе веры.

Почему же мы постоянно путаем историю и миф? Одна из причин, видимо, в том, что у нас в культуре более устойчивым является цикличное чувство времени, а не линейное. Как в одном советском анекдоте: «Каждый съезд КПСС у нас поворотный — вот и закрутились». Кстати, этимология русского слова «время» связана со словом «вертеть». И символика времени соотносится с «веретеном», «кругом», «поворотом».

В этом есть и экономический смысл. Производящая экономика, ориентированная на наращивание потенциала, осознает себя в семантике прогресса. Это естественно. Так же естественно, что моноресурсная сырьевая экономика легче выражает себя в семантике цикличного времени. Это семантика невозобновляемости природных ресурсов в закрытом жизненном пространстве. Их нельзя приумножать. Их можно только «сберегать» или «растрачивать». Главной ценностью здесь являются не люди и даже не капитал, который может «притекать» или «утекать», а земля с ее недрами. Это одновременно истоки, начало и конец культуры. Время как бы совершает цикл от начала к концу истории, а в конце — то же самое вечное возвращение к началу. Как в известной песне Юрия Шевчука «Когда закончится нефть» — разорятся все банки и закончатся все деньги, мы перестанем врать и воровать, «наши помыслы станут чисты». И мы снова будем друг друга любить и «летать без огня за своей спиной». Культура как бы завершит цикл, в конце которого снова наступит «рай в шалаше» — то чудесное время, в котором мы как бы заново рождаемся и начинаем все с начала.

Насколько я помню, Борис Ельцин много раз публично говорил, что главное для него сделать перемены необратимыми. Ключевые слова: «обратимость» — «необратимость»…Вообще-то у истории другого выхода нет: история — это дорога в одну сторону. Но у нас колесо истории раскручивается в разные стороны.

Третий тезис касается нашего особого отношения к хронологии. Помните, как начинается роман Дюма «Три мушкетера»: «В первый понедельник апреля 1625 года все население городка…». Это характерная деталь: вымышленные события вписываются в историческую хронологию. Не то чтобы таких примеров нет в русской литературе («Война и мир» тоже начинается с указания точной даты). Но у нас, особенно в ХХ веке, появляется немало примеров прямо противоположных — примеров слома хронологии. У Михаила Булгакова в «Роковых яйцах» есть строчка «был очень солнечный августовский день»… А через пару страниц мы узнаем, что «надвигались июльские сумерки». Как это?

Говорят, гении не ошибаются. Может быть, и ошибаются, но это не ошибка. Это намеренный слом хронологии. Он свидетельствует о том, что ход времени не задает логику событий. А если время не главное, то главным становится пространство. Слово «развитие», например, понимается скорее как разворачивание (или распространение, как в слове «пространство»). Кстати, и в мифе правит не время, а пространство: цикличное время — это время, подчиненное пространству.

Поэтому наш образ истории скорее похож не на ленту исторической хронологии, которую рисуют в школьных учебниках и на которую, как шашлык, нанизываются события. Наша картина истории похожа скорее на пазлы. Какие-то части можно изымать или заменять другими. Или что-то можно даже переставлять местами. Например, перестройка вместе с «лихими девяностыми». Это время в массовом сознании воспринимается как травматичное. А если оно травматично, значит надо разобраться в причинах, извлечь уроки и что-то серьезно менять в своем сознании и своей жизни. Но можно поступить проще и не извлекать никаких уроков, ничего не менять, а просто назвать весь этот период большой случайностью. Если это случайность, то ее можно просто изъять из истории. Это как пазл, который для этой картинки не подходит. Он из другого набора. И в результате современная Россия после пятнадцати лет будет напрямую вытекать из брежневского застоя.

В этом нет ничего нового. Почти каждый руководитель Советского государства поступал так же. Он представлял предшествующий период как ошибочное отклонение от верного курса. И поэтому он должен был не продолжать линию своего предшественника, а как бы начинать ее с начала (началом тогда был мифологизированный «октябрь 17 года»). И при Брежневе, например, дело представляли так, что от «Ильича до Ильича» никаких вождей у советского народа как бы не было. А Сталин и Хрущев — это историческое недоразумение. Ведь в период правления Брежнева много лет эти имена публично даже не произносились.

Такой стиль мышления логичен, только если история разворачивается не во времени, а в пространстве. И Михаил Булгаков, у которого августовский день заканчивается июльскими сумерками, абсолютно точен.

Четвертый тезис касается связи между историей и общественным идеалом. В своей книге «Смысл истории» Николай Бердяев пишет: «Для того чтобы разрешить задачу истории, неразрывно связанную с природой времени, нужно всю перспективу истории обратить внутрь и от попытки разрешить ее, вытянув во временном историческом свершении, перейти к разрешению ее через выход за пределы истории, через прорыв истории в сверхисторию, через допущение в замкнутый круг истории сил надысторических»*. О чем здесь речь? Первый смысл очевиден: чтобы преодолеть время истории, предлагается набор пространственных манипуляций. Это неизбежная победа пространства над временем, о чем речь уже шла. Но здесь есть и другой смысл. Бердяев пишет о необходимости выйти за пределы истории. Это зачем?

С этим надо разобраться, потому что это не прихоть Бердяева. Это тоже типично для нашего чувства истории: у нас постоянно находятся люди, которые хотят или остановить историю, или выскочить из нее.

Чтобы понять эту особенность, надо сказать о том, как вообще изобретается история. По большому счету история в современном ее понимании — это продукт модерна. Именно в эпоху модерна возникаютнациональныегосударства со своим национальным самосознанием. И именно в эпоху модерна общество начинает не просто само себя осознавать, но и определять себя из себя самого.

И здесь возникает логическая трудность: мышление о самом себе без выхода за пределы самого себя в некотором смысле ненадежно. Чтобы о чем-то мыслить, нужно на этот объект посмотреть со стороны. А как посмотреть на общество со стороны? Как выйти за его пределы? За пределы общества — это куда? И культура модерна находит решение. Это решение состоит в изобретении общественного идеала. Идеал — это внешняя точка, с позиций которой мы смотрим на наше общество (как бы со стороны). На этом основана любая идеология эпохи модерна. Немецкий социолог Никлас Луман об этом говорил так: «…присутствующее обязано собой отсутствующему, которое делает возможным его явление».

И в этом смещении между обществом и его идеалом на помощь приходит история. История вообще-то про различия. История — это такая мыслительная форма дистанцирования общества от себя самого. В культуре западного модерна чувство истории определяется напряженностью между тем, что существует, и тем, что должно быть. И напряженность эта снимается в идее прогресса: история — это продвижение к идеалу, который таким образом помещается внутрь истории. В этом смысле в культуре модерна история — это не роскошь, а средство передвижения.

Разумеется, после трагедии Второй мировой войны западный оптимизм, связанный с верой в прогресс, пошатнулся, но это другая тема.

А что с идеалом у нас? Наши идеалы и наше чувство истории — это тоже продукт модерна. Но модерна другого. Это модерн, который прорастал в условиях «закрытого общества» и вытеснения активности личности. Экономическая модернизация совмещалась с закрепощением человека. Но когда экономика в одну сторону, а общество и политика — в другую, культура оказывается в ситуации лыжника, у которого лыжи разъезжаются в противоположные стороны. И наша культура в этой ситуации ведет себя вполне адекватно: она, как лыжник, всеми силами блокирует движение. Поэтому в нашем «другом модерне» очень трудно создавать устойчивые связи, необходимые для обоснования эволюционного прогрессивного процесса.

У нас неплохо развиты альтернативные представления о должном. Каждый знает, как должно быть. Но при этом нет институтов, которые могли бы соединить идеалы с устойчивой деятельностью по их достижению. А если идеал невозможно поместить внутрь исторической эволюции, то он помещается за ее пределами — как бы в «параллельной» реальности. Один из неумирающих примеров— маниловщина. Гоголевский герой во всех деталях знал, какой нужно построить мост, кто и чем там будет торговать и как замечательно заживут люди с появлением этого моста. Но подобным маниловским проектам изначально присуще вполне четкое, хотя и неартикулируемое понимание того, что они осуществятся, как принято говорить в подобных случаях, не в этой жизни.

Повторюсь, если история не ведет к идеалу, то она не нужна. Более того, она мешает. И в политике у нас постоянно побеждают силы, предлагающие прорваться к идеалу путем «отмены» истории.

В российской культуре были изобретены два главных способа «отмены» истории. Первый способ — это русский вариант консерватизма. Идеал уже воплощен. Это как в анекдоте про Золотую рыбку («Хочу, чтоб у меня все было». — «Все у тебя уже было!»). История движется от золотого века к апокалипсису. Поэтому надо вернуться к нашей изначальной гармонии. Это означает, что время истории надо остановить (или лучше обратить назад). А общество, естественно, надо «заморозить», потому что любые изменения — только к худшему. И тогда все будет спокойно. Только остается проблема несоответствия между уже воплощенным идеалом и тем, что мы видим каждый день. Эта проблема решается просто: все болезни приходят извне (вокруг нас враги, а у этих врагов — внутренние агенты, которые постоянно вредят и разрушают нашу изначальную гармонию). Вот, например, что писал один из основоположников русской версии консерватизма Константин Леонтьев: «Да! В России еще много безграмотных людей; в России много еще того, что зовут «варварством». И это наше счастье, а не горе. Не ужасайтесь, прошу вас; я хочу сказать только, что наш безграмотный народ более, чем мы, хранитель народной физиономии, без которой не может создаться своеобразная цивилизация». Автор предлагает весьма забавный способ «создания своеобразной цивилизации» на основе сохранения «варварства». Или еще цитата: «…в России большинство до сих пор еще наивно верит, что все наши бедствия происходят от отсталости, а не от прогресса»*. В отсталости спасение, там гармония.

Остановить историю — это первый способ созидания невиданной цивилизации. Второй способ — еще более остроумный. Из истории, оказывается, можно просто выпрыгнуть. Слова Фридриха Энгельса о «скачке из царства необходимости в царство свободы» в России были поняты буквально. Коммунизм — это рай на земле, который будет установлен после революционного апокалипсиса и после «конца истории». В программе КПСС так и говорилось, что коммунизм — это общество, в котором разрешены все исторические противоречия, а богатства льются полным потоком. То есть история там заканчивается. А история заканчивается, как известно, апокалипсисом. Поэтому, как писал Александр Блок, «мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем».

В любом случае идеал радикально оторван от исторической эволюции. Поэтому так велико желание обмануть историю: остановить ее, повернуть обратно, или, наоборот, загнать до смерти, как у Маяковского («клячу истории загоним»). Пятый тезис состоит в том, что описанное чувство истории просто не может обойтись без противопоставления России всему миру. Это логически неизбежно. Если чувство времени циклично, то есть замкнуто в определенном пространстве, то это ведет к жесткому противопоставлению по линии «мы» —«они» (в духе советских пропагандистских колонок «Два мира — два образа жизни»). Так устроено мифологическое мышление вообще.

Пространство своего — понятно, непротиворечиво и безопасно, а все страхи и все остатки иррационального вытесняются в пространство чужого, которое непонятно. Но и понимать его не надо, от него надо защищаться. Все зло оттуда. Такова природа теорий заговора, которые мы особенно любим. Это довольно архаичная схема мышления, но она у нас работает, к сожалению. Для нас это такая панацея от свободы.

Но в этом случае чувство истории неизбежно будет колебаться между двумя полюсами. На одном из них — идея избранности России, которая не просто останется «тихой гаванью» среди бушующих катаклизмов, но и вообще станет местом притяжения и спасения разных народов от грядущих катастроф. А на другом — чаадаевское чувство «выпадения» России из мировой истории. Чувство отверженности ее в ряду других культур — привлекательных, но чуждых и чужих. Это две стороны одного явления. И это обязательное следствие всей этой ментальной конструкции.

Шестой тезис. Он касается того, что мы добавили к этой конструкции в последние годы. Сегодня на смену большим сюжетам приходят смонтированные иногда случайным образом фрагменты. Причем «модели для сборки» истории могут содержать в себе несовместимые части, которые существуют в принципиально разных смысловых плоскостях.

В массовом сознании картина истории создается не путем воспроизведения сложного и противоречивого процесса, а путем создания пригодных для потребления ярких исторических образов. Исторические образы и сюжеты превращаются в объекты потребления и подчиняются уже не научной логике и даже не идеологическим конструкциям, а логике потребительских рейтингов и примитивной пропаганды. Если помните, несколько лет назад был проект «Имя России» с потрясающим слоганом: «Россия выбрала себе будущее (это было после президентских выборов 2008 года), настало время выбирать прошлое». И страна играла в эту игру. У нас главные кандидаты в президенты в дебатах не участвуют, а здесь были бесконечные дебаты между Сталиным, Пушкиным, Александром Невским, Петром Первым. О чем они могут говорить друг с другом? Это разные эпохи!

Сегодня происходит «втягивание» прошлого в актуальные контексты, его «осовременивание». А если история совпадает с современностью, то она уже не нужна, вся ее структура разрушается.

Такой презентизм характерен для общества потребления. Но у нас это то свойство, которое легко соединяется с привычной нам пространственной парадигмой истории. Мы привыкли игнорировать различия между прошлым, настоящим и будущим. Поэтому мы так легко втягиваемся в потребительский постмодерн. И особенность нашего постмодерна в том, что он так же, как и наш родной антимодерн, часто обращен против модернизации общества.

И последний, седьмой, тезис. Он об альтернативном чувстве истории в российской культуре.

Любой тип мышления всегда подвластен некой внутренней логике. И законы этой логики очень жесткие. Если вы делаете один шаг в каком-то направлении, это означает, что вы уже встали на некий путь и дальше перепрыгнуть на другую дорогу очень трудно. Это как в книге Фридриха Хайека «Дорога к рабству». На этой дороге вы оказываетесь ровно в тот момент, когда делаете первый шаг. Поэтому надо очень внимательно относиться к развилкам.

А где развилка в чувстве истории? Эта развилка задается законами мышления. Если вы создаете логически непротиворечивую систему мысли, то она не может быть полной и закрытой. И наоборот, если вы создаете закрытую герметичную систему мысли, то она будет внутренне противоречива.

Это хорошо знают математики. У них есть теорема Геделя — как раз об этом. Математика — логически непротиворечивая система, но она открыта (там есть дыра, которая прикрыта аксиомами, а аксиомы — это предмет веры). Об этой особенности мышления знал и Гилберт Честертон, например. Он писал, что мистик допускает одну непонятную вещь, но все остальное с помощью этой вещи становится абсолютно логичным и понятным.

Вот альтернатива.

Первый путь: нашу историю можно рационализировать и представить в виде простой логичной схемы. Но тогда она обязательно будет иметь некую «мистическую тайну», прикрывающую внутренние нестыковки. Например, это мистика нашего «особого пути». Или мистика какой-то судьбы, которая вместо нас делает нашу историю. Или это законы исторического материализма, которые помимо нашей воли ведут нас в «светлое будущее». Или это таинственный мировой антироссийский заговор. Все наши внутренние противоречия в этом случае прикрываются и объясняются такой мистической тайной, отражающей вселенскую борьбу добра и зла. Причем зло всегда проникает к нам извне.

Второй путь. Историю делаем мы сами. Это наша ответственность. И нет никакой таинственной силы, на которую мы эту ответственность могли бы свалить. И на Бога эту ответственность тоже не переложить. Потому что история — это и есть человеческое пространство, пространство между двумя точками, где божественное и человеческое разъединяются и соединяются: грехопадение и апокалипсис. Между ними — ответственность человека, а не Бога. Европейский модерн это пространство переопределяет в терминах времени. Но это время остается временем человеческим. А человек сложен и противоречив. Поэтому и история сложна и противоречива. Ее невозможно вписать ни в одну схему. Поэтому в истории нет и не может быть «сакральных тем». Все темы открыты и сложны

Иными словами, или все понятно, но мы несвободны, или мы свободны, но тогда ничего не определено окончательно.

Выше речь шла в основном о первом пути. Потому, что у нас этот путь часто предпочитают второму. И дело здесь не в менталитете, о котором сегодня много говорят. И не в культурных особенностях. Это важно, но это вторично. Первично другое. Способны ли мы признать тот факт, что мы свободны? Или не способны?

Мартиал Райсс. Предметы гигиены зрения. 1960