Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Точка зрения

СМИ и общество

История учит

Гражданское общество

Местное самоуправление

Наш анонс

Книги

№ 1 (64) 2014

Гражданское образование и патриотизм

Александр Согомонов, академический директор Центра социологического и политологического образования Института социологии РАН

Я, конечно, презираю отечество мое

 с головы до ног — но мне досадно,

 если иностранец разделяет со мной

это чувство

А.С. Пушкин

С недавних пор они не дружат. Впрочем, я не уверен, дружили ли они вообще когда-либо в мировой истории сколько-нибудь длительное время. Патриотизм всегда воспринимался любым государством, особенно национальным государством в Новое время, как его важнейшая идеологическая ценность и неотъемлемый компонент общественного сознания. Правда, с полными правами «собственности» на этот культурный капитал со стороны власти. Гражданское же образование нацелено на формирование граждан, скорее склонных оппонировать государству, чем следовать его политическим инструкциям и идеологическим наставлениям. Без опоры на них любая власть слаба и неэффективна, и весь европейский опыт последних двух столетий подтверждает это. Получается своего рода замкнутый круг. Как опереться на них одновременно? Как не пренебречь одним в угоду другому?

Во всех передовых странах мира и сегодня продолжаются дебаты относительно того, насколько формальные цели гражданского образования (в деле воспитания гражданина, если по-простому) совпадают или не совпадают с намерениями тех политических субъектов, кто играет на патриотических чувствах. Непримиримые участники споров либо отказывают в разумной рациональности патриотизму, обвиняя его в консерватизме в отношении традиций, режима и политического порядка, либо отвергают гражданское образование как пагубный путь к космополитизму и бунтарству. Но в тех редких случаях, когда участникам дебатов удается заключить перемирие, оно часто оказывается хрупким и не выдерживает проверку временем. Идеологический ковчег национального государства опять начинает штормить.

Патриотизм, разумеется, качество, крайне необходимое для культурного воспроизводства в любой нормальной современной стране. Он не просто несет в себе чувство уважения к своему — истории, культуре и символам страны, но и в известном смысле обеспечивает их преемственность. Без него крайне затруднителен процесс формирования идентичности подрастающих поколений, фиксации в их сознании субъективного переживания принадлежности к некоему целому, закрепленной не только в паспорте и нотариальных актах.

Патриотизм, с одной стороны, эмоция (чувство гордости), с другой — особая линия поведения (готовность к самопожертвованию во имя отчизны, например), на которое, возможно, способны немногие.

Патриотизм — очень тонкая духовная материя. Он может быть глубоко запрятан в человеке, а может быть на виду, показным. Чаще он проявляется лишь на вербальном уровне, но иногда способен подвигнуть большие коллективы людей к серьезным поступкам, причем не всегда позитивным. В самом деле, патриотизм легко перерождается в национализм, этноцентризм, ксенофобию, расизм и прочие разновидности нетерпимости. И примеров тому немало даже в наше время. Всегда следует помнить об этом, занимаясь патриотическим воспитанием подрастающего поколения или патриотической пропагандой среди взрослого населения.

Гражданское образование как раз наоборот пытается помочь молодому человеку не сотворить себе кумиров, привить навык рационального восприятия общественной реальности и тем самым приобщает подрастающее поколение к критическому мышлению, толерантности, ответственности, умению аналитически взвешивать, различать мнимое и подлинное и т.д. И, возможно, поэтому между ними откровенно напряженные отношения (но не враждебные при правильно поставленной дидактической работе!). В любом случае многое в объективных стратегиях патриотизма и гражданственности внутренне конфликтно. Но самое опасное, когда гражданское образование ошибочно трактуется как патриотическое воспитание или когда одно незаметно растворяется в другом. Такая подмена тем более недопустима в век глобализации, когда весьма серьезно переформулируются понятия «гражданин» и «патриот». Когда слово «космополит» не может быть ругательным*. Когда патриотизм, восходящий от уровня малой родины до уровня всей планеты, все меньше контролируется национальными властями. А мировые потоки людей, информации, разных видов деятельности в конечном итоге перемешиваются в обширном ценностном пространстве.

В этом нормальном культурном хаосе патриотизм и гражданственность продолжают играть на собственным полях, но, вероятно, впервые в истории совместного существования уже с хорошими перспективами позитивного сотрудничества. Хотя, конечно же, всегда найдутся желающие помешать человечеству выстроить новый гражданско-патриотический мир.

Этот разный патриотизм. Говоря про кого-то или про самих себя «патриот», имеем ли мы в виду одно и то же? Разумеется, нет. Однако нам все же кажется, что это понятие не нуждается в прояснении, как будто бы его универсальный смысл и едва различимые оттенки значений однозначно понимаются и разделяются всеми. А разница в восприятии зависит от сугубо личностных особенностей человека.

О патриотизме написано и сказано слишком много, чтобы пытаться воспроизвести хотя бы малую толику общего спектра мнений. Обычно его определяют как чувство родства, которое испытывает человек к своей отчизне, которое провоцирует глубокое психологическое переживание и порождает гордость. Чувство это, в свою очередь, выражается самыми различными способами, среди которых главное сводится к убеждению, что родина — это лучшее место (в сравнении со всеми остальными), где хочется жить и строить свою биографию. Идентификация себя с местом и историей — стержень патриотизма, выраженный через язык, культуру и ценности.

А вот далее включается фильтр. Опирается ли человек на собственный ум или полностью доверяется тем конструктам, которые для него приготовлены и предложены властью в тесном сотрудничестве с интеллектуалами, разумеется. Так, в самом общем виде различают критический и некритический патриотизм.

Некритический патриотизм оперирует образами и ассоциациями, фетишными конструктами, невыверенными фактами. Его миссия — не дать человеку возможности самостоятельно думать, но предложить готовый «продукт» для массового культурного потребления — аксиомы, не подвергающиеся сомнению. Ясные и прозрачные символы и знаки, логические цепочки и утверждения без доказательств и объяснения. Словом, любой материал, подтверждающий тезис «это место — благословенное на земле», таковым оно было раньше, есть сейчас и останется на века. Главное только верить в это.

Державность и некритический патриотизм — родственные явления. Одно поддерживает другое. Крайними проявлениями этого феномена являются нарциссический патриотизм — бездумное и благостное самолюбование самими собой вопреки любым рациональным доводам и фактам — и «слепой» патриотизм, исключающий всякие сомнения.

Некритический патриотизм всегда кем-то сфабрикован, ибо служит интересам групп или власти в целом. Он лежит в основании многих образовательных философий, особенно тех, которые делают акцент на изложение культурного материала (будь то история, обществознание, филология или краеведение), а не на его проблемный анализ или дискуссию. Исторические герои назначаются, историческая канва выверяется, а любые сомнения в исторической «истине» объявляются «фальсификацией» или «недопустимым» пересмотром истории.

Нередко некритический патриотизм напрямую вытекает из государственной идеологии, если таковая вообще имеется. В таком случае его корректнее именовать лояльным патриотизмом, ибо он уже напрямую нацелен на легитимацию существующего общественно-политического порядка. И поэтому в буквальном смысле — консервативен. Лояльный патриотизм распространен повсеместно, однако, конечно же, гораздо чаще культивируется в условиях авторитарных режимов.

Критический патриотизм может на первый взгляд показаться сочетанием несочетаемого (оксюмороном), однако он не только смысловая, но и методологическая противоположность некритическому патриотизму. В глобальном мире естественным образом ослабевает притяжение человека к одному месту и соответственно присутствие патриотизма сокращается в нашей культурной жизни. Либо же мы отчетливо видим, как он перерождается в национализм и этноцентризм. Мировая сеть и интернетизация образования, в свою очередь, интернационализируют молодых людей. Уже не так важно, где ты находишься и что чувствуешь по отношению к родному месту. А мобильность и глобальные информационные потоки делают идентификацию виртуальной игрой (одной из тех, в которые играют на компьютере дети).

Некритический патриотизм сегодня все больше напоминает простое ролевое разыгрывание. И все чаще остается пустыми словами, мало кто готов идти на жертвы ради идеологических фетишей государств. В результате современные образовательные институты оказываются перед лицом нового вызова: может ли патриотизм основываться не на простой чувственности, а на свободном выборе разума? Иными словами, стать эпистемологической, а не психологической, как раньше, задачей. Ответ — не очевиден. Теоретически — да, но как только эту задачу мы делаем практической, то сталкиваемся с необходимостью радикального отказа от патриотического воспитания в пользу гражданского образования.

Этот непростой гражданин. На заре Нового времени патриотом считался тот, кто выступал в защиту короля или другого феодала (вассалитет). Гражданин же национального государства не обременен никакими личными обязательствами по отношению к тем, кто находится у власти. В начале XVI века в правление Генриха VIII в Англии после отмежевания от Ватикана и учреждения англиканской церкви патриотическим гражданином становился тот, кто выражал верность главе государства и одновременно главе англиканской церкви в лице монарха. Католики же подозревались в непатриотичности, так как подчинялись римскому папе, и поэтому на протяжении XVI–XVIII веков не допускались к гражданской службе. Во время Французской революции конца XVIII века эти два понятия (патриот и гражданин) вновь на какое-то время сошлись воедино в формуле преданности идеалам революции и республики. Тот же, кто подозревался в обратном, объявлялся непатриотом и, бывало, подвергался казни на гильотине.

В целом же после эпохи Просвещения и на протяжении почти всего Нового времени гражданин проявлял верность только институтам — общественным и государственным, а не тем, кто их персонально возглавлял. Так патриот и гражданин разошлись по своим аутентичным историческим тропам. Для гражданина государство — не более чем правительство на день сегодняшний, пройдет время, и оно будет сменено. В этом смысле у гражданина и правительства в современном демократическом и правовом государстве отношения очень сложные и весьма проблематичные.

Главный навык хорошего гражданина — умение распознать общее благо и встать на его защиту. Его главный инструмент — дискуссия. Его главная общественная ценность — плюрализм. Его главный мотиватор — недоверие к чиновнику и человеку власти вообще. И не столько потому, что ему повсюду мерещатся «враги демократии», просто это, подчас априорное, недоверие заставляет институты становиться эффективнее.

Гражданин и государство оказываются расположенными лицом к лицу без малейших перспектив на соподчинение. Уже в самой своей философской природе гражданин кажется апатриотичным. Но это ошибочное представление о хорошем гражданстве. Его миссия в оппонировании государству и гарантировании всему гражданскому корпусу «права» на права человека. Что может быть еще патриотичнее?!

Это странное гражданское образование. Понимание общества, в котором ты живешь, политических институтов, которые ему служат, и общественных практик, способных мобилизовать граждан на участие в позитивных изменениях, — возможно, это не исчерпывающий, но все же достаточно репрезентативный список задач, которые гражданское образование само себе определяет. Именно само!

Классическое толкование миссии образования: государство ставит перед образовательными институтами две равноценные задачи — как сохранить и воспроизвести культуру и как сделать подрастающее поколение современным, соответствующим требованиям времени. Из этого понимания неявно следует, что образование — несамостоятельный и консервативный институт, поскольку плетется в хвосте перемен и следует тем задачам (в том числе и стандартам), которые ему определены сверху. Возможно, в сфере основ научного образования это — естественное положение дел, хотя и здесь намечаются перемены. Но никак не в сфере гражданского образования, которое само по себе способно инициировать общественные изменения, а посему вправе само ставить себе задачи и определять свое содержание. Независимость и фундаментальная ориентированность на гражданское общество — вот, пожалуй, что делает современное гражданское образование принципиально иным в сравнении со всеми остальными образовательными моделями в истории мировой педагогики.

Входит ли в задачи гражданского образования формирование «патриота»? Безусловно, да, но принципиально по-иному и для совершенно других целей. Критический патриотизм — не просто желаемый идеал для гражданского образования, но его главный дидактический инструмент. Недогматическое мышление, педагогически истолкованное как способность мыслить самостоятельно, уважать точку зрения другого, делает молодого человека патриотом по разуму, а не по принципу принадлежности к месту и времени. Его отныне уже не учат любить родину, тем более гордиться ею. В глобализированном XXI веке, чтобы стать патриотом, необходимо прежде всего научиться собственную страну не просто знать, но и понимать. И это, увы, не одно и то же. Можно быть хорошо информированным, но плохо чувствовать свой социокультурный контекст. И, напротив, хорошо его чувствовать, но не понимать (и поэтому не принимать!) ценностей и идеалов общественного блага.

Гражданское образование определяет для себя достаточно узкую предметную нишу: знания, добродетели и навыки для позитивного партнерства и общественного взаимодействия. В предметном поле знаний оно пересекается с философским образованием, но в отличие от него не ищет истины — в гражданском обществе нет истины в научном смысл слова. В предметном поле добродетелей оно пересекается с нравственным воспитанием, но обучает детей не категорическому императиву или «золотому правилу» морали, а гражданской этике, ориентирующей человека на согласие, гибкость, компромиссы, диалог и сотрудничество. В предметном поле общественных навыков гражданское образование вытесняет старую модель патриотического воспитания, основанную на аффектах, фетишах и коллективных образцах поведения, предлагая другую модель — рациональный патриотизм, цель которого понимание родины во имя того, чтобы сделать ее более открытой и эффективной в конкурентном содружестве с другими передовыми странами глобального мира.

Таким образом, критический патриотизм позволяет нам вырастить более или менее единую модель общего блага в среде плюрализма мнений. А это значит, что именно критический (но никак не лояльный!) патриотизм готовит ребенка к взрослой жизни в плюралистическом обществе, где разнообразие идей, публичных и приватных, воспринимается как позитивная ценность, а не общественное зло.

Эта неповоротливая школа. В современном мире патриотизм любых видов активно вытесняется из политической жизни. Мультикультурность и Интернет функционально заменили собой наставника жизни былых времен (родители, классный руководитель, куратор, старший в группе и т.д) Человек сегодня может сам выбирать и делает это буквально ежеминутно: какую пищу съесть, какую одежду надеть, в какие игры играть, какую музыку слушать, какие сайты посещать. И в каждом акте выбора присутствует какая-то этнонациональная культурная составляющая. Рутинизация культурного выбора сделала нашего современника менее приверженным к рациональному обоснованию своего поведения и культурного вкуса. Конечно, он не становится абсолютно всеядным, но все реже задумывается, «патриотично» ли он поступает, когда потребляет продукты чужой культуры. Таким образом, из-под патриотизма старого образца естественным образом вымывается подпитывающая его почва.

Не следует поэтому удивляться, что и школа уделяет этой теме все меньше внимания. Исследователи повсеместно фиксируют «патриотический закат» в школах, что, очевидно, свидетельствует о наметившейся тенденции деидеологизации среднего образования. Впрочем, до определенной поры, пока государство не потребует вновь патриотической мобилизации. В нашей новейшей истории это происходило неоднократно, вспомним хотя бы патриотические всплески последнего десятилетия в качестве иллюстрации того, что школа по-прежнему рассматривается в качестве важнейшего института патриотической пропаганды.

И тем не менее со «слепым» патриотизмом в школах происходит вполне ожидаемая метаморфоза — властный запрос вроде бы не ослабевает, а вот учительское прилежание явно поутихло. В условиях открытой информации (прежде всего в мировой Сети) учителю крайне сложно донести до детей «полуправду», приукрашенную реальность или просто околонаучные мифы. Еще сложнее удержать молодых людей в нише одной точки зрения, сколь бы правдоподобной она ни казалась. Информационное общество неизбежно выносит принцип плюрализма мнений в число самых ценностно окрашенных преимуществ свободы. И поскольку монополия на знание (и информацию) невозможна практически, то носители некритического патриотизма становятся попросту неэффективными воспитателями и, более того — неинтересными и неубедительными для подрастающего поколения. 

Школа вынуждена апеллировать не к эмоциям, а к уму ребенка, если, конечно же, она хочет решить стоящие перед ней задачи. А кто в таком случае ставит эти задачи, если не государство? Время. В этом ответе содержится вердикт всякому ретроградному мышлению, скрывающемуся зачастую под маской «государственничества». Необходимость быть современным и отвечать «духу времени» — это не чья-то прихоть, а условия выживания любой страны в высококонкурентной мировой среде. Насколько поспевает обычная школа за скоростью перемен, судить каждому из нас на основании нашего же опыта. Но похоже, что «время жизни» и «время школы» сверены с разными часами. Медленная поступь современной школы, ее замерший внутренний ритм, настороженность в отношении любых изменений, боязнь самостоятельности и молчаливое согласие на подчинительный статус — все это делает ее малопригодной к тому, чтобы стать ресурсом общественных перемен. Школа, возможно, не хочет функционировать по-старому, но и новая гражданская роль ей дается с большим трудом*.

А между тем гражданское образование может развиться в общественную практику вначале только внутри школьных стен. И выражено это прежде всего в постановке новых задач и ценностных ориентиров для среднего образования. Среди целевых инноваций «делиберативность» (delibera tion), то есть свободное и аргументированное обсуждение живых тем, проблем во имя укрепления демократических основ общества и свободного вовлечения граждан в общественную и политическую жизнь, становится важнейшим дидактическим приоритетом*.

Гражданское образование органично включается в любые школьные дисциплины, и не только гуманитарного свойства. Ни один предмет не преподается догматически, все подвергается сомнению и равноправному обсуждению. Даже математика и та раскрывается как культурно детерминированная наука. А на уроках гуманитарного цикла, разумеется, проблематика гражданско-патриотического содержания раскрывается с наибольшей полнотой.

Эта непатриотическая история. История любой современной страны состоит из взлетов и падений, успехов и неудач, позорных и славных страниц. Следует ли из этого, что мы (если следуем логике некритического патриотизма) должны гордиться своей национальной историей избирательно? Замалчивать одни сюжеты и выносить в публичное пространство только те, где наши предки выглядят наиболее безупречно?

Многие сегодняшние дискуссии по поводу преподавания истории в школе со стороны смотрятся именно в таком карикатурном свете. Причина этого — весьма распространенное заблуждение о том, что ребенку в школе необходимо дать сухой остаток истории «для взрослых», выжимку из современной исторической науки. И поскольку дидактическое правило «политика — это сегодняшняя история, а история — это политика в прошлом» пока еще признается валидным, то, следовательно, у истории как школьном предмете якобы есть большой воспитательный потенциал. На каких тогда еще уроках развивать патриотическое воспитание, как не на уроках истории? Одно ложное суждение, как видим, порождает другие. А изменить ведь необходимо лишь исходную методологическую позицию: школьная история не учит любить (или гордиться), история учит думать. И поскольку в истории нет прописных истин, «думание» не простое занятие. Тем более что современным историкам, по словам британского историка-марксиста Э. Хобсбаума, никак не удается привить ответственность за настоящее и будущее своих наций; они попрежнему резервируют за собой интеллектуальную ответственность только за прошлое.

Гражданское образование исходит из того, что школьная история есть прежде всего интеллектуальное упражнение, которое одновременно служит нескольким целям: 1) расширению горизонта сознания, 2) пониманию мировых культурных смыслов, 3) развитию навыков самостоятельного аналитического рассуждения, дискуссии, аргументированного спора и т.д., 4) обретению первичного политического опыта, 5) обучению социальному мышлению, 6) извлечению моральных уроков. Только на первый взгляд может показаться, что это сложная и многовекторная дидактика. По сути, речь идет о формировании в ребенке гражданской субъектности: научении «быть лицом» в гражданском обществе. А для осуществления этой фундаментальной воспитательной цели достаточно понимания школьной истории как простого культурного конструкта, который является не более чем предметом для постоянного публичного обсуждения. Школьная история — главный ресурс в партнерстве учителя и школьников в процессе обретения последними навыков независимости мышления и самостоятельности суждений.

Такой подход как будто бы игнорирует патриотическую составляющую в преподавании истории. Если речь идет о «слепом» патриотизме, то — да. Но если мы говорим о критическом патриотизме, то, напротив, мировая и отечественная история предоставляют прекрасные возможности для эпистемологического наполнения концепции гражданского патриотизма как предмета свободного и рационального выбора молодого человека. И поэтому нельзя рассматривать школьные пособия по истории сквозь призму содержащейся в них правды/неправды. Корректнее их оценивать как предоставляющие большие или меньшие возможности для осуществления искомых интеллектуальных упражнений: в такой логике разговор о едином национальном учебнике истории просто теряет смысл*. Важна свободная гражданская дидактика, а не идеологическая зацементированность отсортированных фактов, которые часто историческими фактами не являются.

И все-таки предполагает ли преподавание истории в школе патриотический настрой? Повсюду идут жаркие дискуссии на эту тему. И складывается впечатление, что все чаще на этот вопрос следует негативный ответ*. Гражданское образование не приемлет морализирующей истории, то есть такой школьной дидактики, которая задает ученику однозначную героизацию и трактовку. Сторонники такого подхода по-прежнему полагают, что каждое подрастающее поколение нуждается в доверии к национальной политике и ее лидерам, а для этого ему следует «помочь» в извлечении морального урока по крайней мере из родной истории. Но как избежать подобной морализаторской заданности?

Разные страны поступают по-разному. В США, например, где публичная критика содержания образования чрезвычайно высоко развита*, предпочитают коммерциализировать  издание учебников. Издатель, ориентированный на рыночный успех, обязательно постарается избежать доктринерства и морализаторства. Возможно, именно поэтому американские школьные хрестоматии по истории по сравнению с европейскими достигают громадных объемов и охватывают самый широкий круг тем и подходов. В Австралии в ряде школ практикуют преподавание так называемой структурированной истории. Ученикам часто предлагается не общепринятый нарратив всемирной истории, а микроисторические циклы — история труда, социальная история, история женщин, «исторические вехи и их герои»*, и т.д. Опыт продвинутых стран убедительно демонстрирует, возможно, в несколько парадоксальной форме, что свободный гражданин свободного общества вправе сам выбирать себе историю. И в этом утверждении нет ни толики эпатажа. Отвергая нормативный подход к истории или тем более «единственно» правильный взгляд на исторический процесс, свободный гражданин, по сути, резервирует за собой право на такую историческую оптику, которая позволяет ему видеть альтернативы — в сценариях, трактовках и даже в фактах.

Патриотизм как ошибка. Именно в такой неожиданной постановке предлагает обсуждать эту тему американский философ Джордж Катеб*. Для него всякая защита патриотизма есть одновременно нападение на ценности и идеалы Просвещения. Ведь, по существу, интеллектуальное оправдание патриотизма означает одобрение группового партикуляризма на основе религии, этничности, расы, территориальности или языка. То есть такого включения или исключения людей из групповой идентичности, которое представляет собой упрощение жизни и сосредоточенность на заданных и определенных кем-то помимо нас самих вопросов и ответов, правил, обычаев, ритуалов и тщательно отцензурированных фантазмов. Казалось бы, подобный образ жизни и мысли характеризует неинтеллектуальную публику, но парадоксальным образом именно среди современных интеллектуалов мы наблюдаем устойчивую тягу к атакам на Просвещение и отказ от самостоятельности мышления. Причем отказ вполне осознанный, поскольку современным разумом защищается архаичный социальный феномен. Нежелание пользоваться собственным умом неизбежно делает интеллектуальных «защитников» патриотизма теоретиками фундаментализма и сепаратизма. А это в наш глобальный век — глубокое и опасное заблуждение. Так неужели же для жителей планеты Земля в XXI веке остается лишь одна альтернатива — стать и быть «космополитическим патриотом»? Пожалуй, да, но это уже тема отдельного разговора.

Ники де Сен-Фалль. Гвендолин. 1966Жан Тэнгли. Спираль. 1965