Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Ценности и интересы

Наука и общество

Точка зрения

Жизнь в профессии

Горизонты понимания

In memoriam

Наш анонс

Nota bene

№ 3 (49) 2009

После капитализма*

Джеф Малган, директор Фонда Янга (Великобритания)

Начинаюшийся переходный период будет разрушительным, но может изменить мир так, что рынки в нем станут слуга­ ми, а не господами.

В этом эссе я рассматриваю то, что может стать с капитализмом после кризиса. Я не предсказываю ни возрождения, ни коллапса. Вместо этого предлагаю провести аналогию с другими системами, которые когда-то выглядели такими же неизменными. В первые десятилетия XIX века казалось, что европейские монархии пережили революционеров, чьи мечты были похоронены в грязи Ватерлоо. Монархи и императоры доминировали на мировой арене и доказали свое невероятное умение адаптироваться. Как и адвокаты капитализма сегодня, их тогдашние сторонники могли убедительно доказывать, что сущность монархий основывается на естественных законах. Тогда естественным законом была иерархия, сегодня - индивидуальная алчность. Тогда экспериментировали с массовой демократией и доказали ее несостоятельность, сегодня - с социализмом, который в том же свете рассматривается как провалившийся эксперимент, проведенный с благими намерениями, но против естественной природы человека.

Я не думаю, что капитализм исчезнет, как не исчезли и войны. Сложные, взаимосвязанные рыночные экономики продолжат производить прибавочный продукт с помощью непрерывного потока новых научных знаний. Но так же, как монархия отошла с центра сцены на периферию, так и капитализм не будет больше доминировать в обществе и культуре в той степени, как сейчас. Короче говоря, капитализм может стать слугой, а не хозяином, а кризис может ускорить происходящие изменения. Прошлые экономические депрессии были жесткими, но они вбрасывали в мейнстрим бывшие ранее маргинальными идеи, ускоряя их движение по трем стадиям, описанным Шопенгауэром для всех истин: сначала над ними смеются, потом с ними рьяно борются, а потом считают их самоочевидными.

Для того чтобы понять, во что может превратиться капитализм, мы должны понять, что он собой представляет. Это не так просто. Капитализм подразумевает рыночную экономику, но многие рыночные экономики не­ капиталистические. Его составной частью является торговля, но торгов­ ля появилась задолго до возникновения капитализма. Он характеризуется наличием капитала, но и египетские фараоны, и фашистские диктаторы распоряжались прибавочным продуктом.

Наверное, лучший образ капитализма предложил французский историк Фернан Бродель, когда представил его как ряд слоев повседневной рыночной экономики, где торгуют «луком и лесом, прокладывают водопровод, занимаются кулинарией». Эти слои, местные, региональные, национальные и глобальные, характеризуются чрезвычайной абстракцией, а на самой верхушке их находятся бестелесные финансы, стремящиеся повсюду к при­ были, независимо от конкретного места или отрасли, превращая в товар все и везде. Капитализм стал «измом», когда энергичные банкиры и торговцы Генуи и Венеции, Лондона и Брюгге объединились с изобретательным производством и создали мир, в котором владельцы абстрактного капитала стали играть центральную роль, вытеснив других претендентов, таких как воины и ученые, бюрократы и производители товаров.

По дороге к современному капитализму с его хедж-фондами и деривативами существовали и существуют менее явные формы капитализма. Они включают тесные альянсы с государством (40% инвестиций в Силиконовой долине были государственными), управление крупными финансово­ промышленными группами (как в Южной Корее), странные гибриды меркантилистско-коммунистического капитализма в Китае и капитализм под руководством магнатов в Юго­ Восточной Азии. Были и есть разбойничий капитализм свободных рынков, как в США в XIX веке, и высоко­ социальный капитализм в Швейцарии ХХвека.

Но, как и предрекал Карл Маркс, капитализм экспансивен: в XIX веке капиталисты покупали политиков, коллекции произведений искусства, земли и университеты с одинаковым наслаждением. Современный капитализм на «ты» С корпоративным спонсорством, бриллиантовыми черепами и произведениями старых мастеров, а также с компьютерными программами и путешествиями в космос. Капиталистические методы нашли применение в здравоохранении, управлении земельной собственностью и в благотворительности (хотя «филантрокапитализм» определяется как идея, когда богатые могут спасти мир, но не в состоянии одолеть кризис). Все может быть превращено в товар, покупаться и продаваться - от секса до искусства и религии, и разве в этом капитализм не быть изобретательным? Даже изменение климата стало мощным источником обогащения для капитализма: налогоплательщики субсидируют новые научно-технические исследования, правительство идет на поддержку угольного рынка, что открывает трейдерам, брокерам и инвесторам еще один путь обогащения.

У капитализма сложные отношения с политикой: иногда политика ограничивает и контролирует его, а иногда капитализм пытается доминировать в ней. Как консервативная, так и лейбористкая партия в Великобритании в значительной степени зависимы от пожертвований со стороны хедж-фондов. Финансисты Сити внесли залог за лейбористов и те обратились к ним с просьбой, чтобы ряд банкиров возглавили комиссии, в которых решаются вопросы далекие от их компетенции, например реформа государственного здравоохранения и социального обеспечения. Борис Джонсон, став мэром Лондона, отдал комиссию мэрии по занятости и трудоустройству человеку, который ранее возглавлял хедж-фонд. То же самое можно увидеть и в CIIIA, где обе партии имеют запутанные связи с Уолл - стрит, что стало одной из причин их трудностей с ответными мерами на кризис, которые противоречили их представлениям. (Первые шаги Обамы иногда кажутся менее уверенными и менее радикальными, чем у Рузвельта, частично потому, что Ф.Д. Рузвельт в Великую депрессию использовал сравнительно больше независимых советников, Обама же предпочел инсайде­ ров, таких как Ларри Саммерс и Тим Гайтнер.)

Экспансивный и творческий характер капитализма позволил и участникам давосских форумов, и их радикальным критикам сделать предположение о том, что крупный капитализм неизбежно станет еще сильнее, теснее сплетаясь с политикой и культурой. В то время, когда семилетние дети зарабатывали комиссионные на продаже кукол Барби своим друзьям, такой взгляд казался убедительным. Во всем, начиная от медикаментов, способных изменять сознание, до компьютерных игр и экстремальных видов спорта, капитализм, казалось, отвечал самым сокровенным желаниям человека, в прошлом это удавалось делать только религии.

И всего лишь несколько десятилетий назад появился большой интерес к тому, что придет на смену капитализму. Ответы варьировались от коммунизма до менеджеризма, от надежд на «золотой век» праздности до мечтаний о возвращении к общине и эко­ логической гармонии. Сегодня такие утопии исповедуют движения, близкие к Всемирному социальному форуму, возникшие на периферии всех мировых религий, в радикальных субкультурах всемирной паутины и в умеренных формах в тысячах гражданских организаций по всему миру. Они обязательно будут привлекать в свои ряды новых приверженцев. Но их слабость, как и слабость большей части антикапиталистической литературы (таких авторов, как Дэвид Кортен, Венделл Бери, Ален Липетц или Майкл Альберт), состоит в том, что они мало объясняют, как их идеи могут быть реализованы и как будут преодолены мощные укоренившиеся интересы.

Интеллектуальная сила Маркса состояла в его утверждении, что капитализм не был всемогущей системой, изображаемой сегодня такими писателями, как Майкл Хардт и Антонио Негри, а скорее системой, обреченной на саморазрушение. По мысли Маркса, технологическое развитие должно было стать мотором изменений, которые благодаря противоречию между производительными силами и производственными отношениями приобретут революционный характер. Пред­ полагалось, что в XIX веке произойдет обнищание пролетариата, однако в хх веке появилась гипотеза возрастания политического веса высококвалифи­ цированных рабочих. Так или иначе, капитализм должен был сам вырыть себе могилу.

Этого не произошло, напротив, капитализм позволил многим улучшить свое материальное благосостояние, что вытолкнуло марксизм на обочину, к протестным партиям, таким как французская новая антикапиталистическая партия, или к спокойным академическим спорам о марксизме как литературной теории.

Но неугомонный капитализм сам постоянно давал основания верить в то, что он сможет разрушить себя. Лет тридцать тому назад американский социолог Дэниел Белл писал о «культурных противоречиях капитализма», указывая, что капитализм разрушит традиционные нормы, на которых базируется: трудолюбие, передача традиций детям, отказ от гедонизма. Япония в 90-е годы была в этом смысле весьма показательна: ее лодыри-подростки напрочь отрицали трудовую этику своих родителей, ставшую мотором экономического чуда. Соответствующие аргументы указывают на то, что демография является «ахиллесовой пятой» современных обществ. Капиталистический материализм подорвал стимулы у людей заводить детей, жертвуя доходами и удовольствиями (а меритократия еще дальше подталкивает к ограничению родительских амбиций одним-двумя детьми). В результате - резкое снижение уровня рождаемости в Европе и среди белых американцев. При достижении определенного уровня складывающиеся дисбалансы угрожают подорвать контракт между поколениями, на котором зиждется любое общество: растущая часть пожилого населения требует все больше и больше от сокращающейся части молодого работающего поколения. Катастрофическое падение нормы сбережений до нуля в 2007 году в США при необходимом уровне этого показателя приблизительно в 30% для решения проблем, связанных со старением населения, это острый симптом потери капитализмом способности защищать свое будущее. (Парадоксально, но Китай, несмотря на высокий уровень сбережений, подвергается еще большему риску, так как политика ограничения рождаемости до 1 ребенка превращает страну из молодой в нацию стариков темпами, которые ранее не были известны истории.)

Другие критики подчеркивают относительность успехов капитализма. Необыкновенное увеличение производительности труда в промышленности снижает ее долю в ВВП, делая экономики все более зависимыми от сектора услуг, который по сути своей растет медленнее. Так же уязвим он и в сфере потребления. Успешно удовлетворив материальные потребности людей, капитализм боится, что они утратят трудолюбие и интерес к зарабатыванию денег, станут обращаться к практикующим эзотерические методики New Age, сосредоточатся на проблемах среднего возраста или захотят отдыхать три дня в неделю. Капитализм способен только на один ответ: инвестировать все больше и больше в создание потребностей, подпитываемых озабоченностью статусом или красотой и мышечной массой - убогий результат, который может принести развитым капиталистическим обществам более серьезные психологические проблемы, чем те, с которыми сталкиваются государства победнее. Все критики в основном попадают в цель, но ни один из них не может внятно объяснить, каким образом можно было бы разрешить противоречия капитализма. Весьма обще они рассуждают и о беспорядочном характере развития самого капитала. Чтобы понять возможную связь между современным кризисом и этими долгосрочными тенденциями, нам нужно обращаться не к Марксу, Кейнсу или Хайеку, а к работе венесуэльского экономиста Карлоты Перес, чьи публикации привлекают все большее внимание.

Перес исследует долгосрочные модели технологических изменений. По ее мнению, экономические циклы начинаются с появления новых технологий и инфраструктуры, обещающих крупные доходы, что вызывает лихорадку спекулятивных инвестиций и приводит к драматическому росту стоимости ценных бумаг и других цен. Во время этой фазы финансовая сфера испытывает подъем, а политика не­ вмешательства государства становится нормой. Бум затем сменяется драматическим крахом, таким как, на­ пример, в 1797, 1847, 1893, 1929 или 2008 году. После краха и периода смятения потенциал новых технологий и инфраструктуры наконец-то становится ясным. И только тогда появляются новые институты, которые лучше отвечают характеристикам новой экономики. После того как это происходит, экономики достигают высот роста и социального прогресса; примерами здесь могут служить bеllе ероquе или послевоенное чудо.

И до Великой депрессии элементы новой экономики и нового общества уже существовали и способствовали появлению спекулятивных «пузырей» В 20-е годы прошлого века. Но их не понимали политики и они не были связаны с институтами. Затем, в 30-е ГГ. экономика превратилась, по словам Перес, из экономики, основанной на «стали, тяжелом электромашиностроении, сложных инженерных работах и химической индустрии ... в систему массового производства, обслуживающего потребителей и крупные оборонно-промышленные рынки. Требовались радикальные инновации в сферах управления спросом и распределения доходов, из которых, наверное, самая важная была прямая экономическая роль государства». В результате выросли массовое потребление и экономика, поддерживаемая новой инфраструктурой - электричеством, дорогами и телекоммуникациями. В 30-е годы было неясно, какие из институциональных инноваций станут наиболее успешными (фашизм, коммунизм или корпоративизм - все они были претендентами на победу), но после Второй мировой войны появилась новая модель государственно - регулируемого капитализма, характеризующаяся возникновением жилых пригородов, сети автострад, социального государства и макроэкономического управления, которые поддержали послевоенный рост.

В этом свете Великая депрессия вы­ глядит как несчастье и как ускоритель реформ. Она помогла ввести меры новой экономической и социальной политики в таких странах, как Новая Зеландия и Швеция, а позже эти меры получили широкое распространение во всех развитых странах. В США былa проведена банковская реформа, был провозглашен Новый курс Рузвельта и введены льготы для бывших военнослужащих. Депрессия и война привели в Великобритании к созданию социального государства и службы здравоохранения.

Один из выводов работы Перес, а так­ же до нее Йозефа Шумпетера: кое-что из старого разрушится, чтобы позволить новому обрести наиболее успешные формы. Поддержка убыточного производства в этом смысле выглядит как довольно рискованная политика. Перес полагает, что мы можем находиться на пороге очередного великого периода институциональных инноваций и эксперимента, которые приведут к новым компромиссам между требованиями капитала, общества и природы. В ретроспективе эти периоды приспособления являются такой же неотъемлемой частью развития, как и финансовые кризисы, - в самом деле, лишь через кризисы и институциональные реформы капитализм адаптируется к изменяющимся условиям и находит новые моральные ориентиры, которые так жизненно необходимы для нормальной работы рынков. В XIX веке период аккомодации был реакцией на страх революции и дал нам государственные пенсии, всеобщее образование, профсоюзы и всеобщее избирательное право в качестве платы за сохранение идеалов либерализма. Второй период начался 50 лет спустя, после депрессии и войны, и превратил главные ценности социальной и христианской демократии в норму в любой богатой стране, увеличив долю государства в ВВП и введя «видимые руки» для управления «невидимой рукой» рынка.

Следующий период аккомодации капитализма будет формироваться под тройным давлением: экологии, глобализации и демографии. Предсказывать в деталях, как это будет происходить, бессмысленно, и, как всегда, существует множество разного рода возможностей - от возрождения милитаризма и автаркии до дискриминации меньшинств и ускорения экологической катастрофы. Но новые технологии - от высокоскоростных веб-сетей до новых энергетических систем, от производств со сниженным выбросом СО2 до программного обеспечения с открытым исходным кодом и генетических лекарств - имеют в себе нечто общее: потенциально все они все более явно превращают капитализм из господина в слугу, будь то в мире денег, в сфере труда, в повседневной жизни или в государственных делах.

Начать разговор об этом лучше с капитала. Одна из странностей современной экономики в том, что системы распределения капитала стали слишком оторванными от реальной экономики. Большая часть средств на новые научные исследования выделяется правительством, а не рынками, а большая часть средств крупных компаний - производителей товаров, технологий и услуг - их собственные средства, а не деньги, привлеченные с фондового рынка. В то же время финансовые рынки подвергают сами себя рискам, хеджируя и применяя еще более непрозрачные инструменты.

Еще до кризиса предпринимались разные усилия, направленные на возвращение капиталу роли слуги реальной экономики и накладывающие на него обязательства по большей прозрачности. Они имели практическое обоснование (рыночный риск увеличивается в зависимости от разницы в цене финансового актива и базового актива), а также моральное содержание (чем больше разрыв между этими активами, тем меньше возможность для ответственного поведения рынков). Многочисленные меры включали попытки заставить пенсионные фонды вести себя более ответственно в плане социальных последствий (например, такие фонды США, как CalPERS или Calvert); аргументы в пользу того, чтобы фондовые биржи следили за прозрачностью и честностью инвесторов; планы по серьезным законодательным ограничениям в отношении налоговых «гаваней»; мед­ ленный, но уверенный подъем в сфере социальных инвестиций (на которую приходится 1/10 всех инвестиций в США); рост по-настоящему венчурного капитала, который принимает на себя риски, развивая новые идеи и технологии (к сожалению, большая часть британской промышленности не отвечает этому критерию). Мы также снова слышим доводы о необходимости государственного финансирования жилищного строительства, развития инфраструктуры и инноваций, необходимости введения налога Тобина на международные операции с валютой, налога на сверхдоходы для краткосрочных инвестиций. Когда правительству Великобритании надоест владеть банками, оно может решить, что они скорее выживут, если примут форму паевых вместо обществ с ограниченной ответственностью.

Другая тема в сфере финансов - рост капитала в трастах и благотворительных организациях, которые в настоящее время столкнулись с дилеммой, использовать ли их весьма существенные активы (50 млрд ф. ст. в Великобритании), чтобы лишь выплачивать ежегодные дивиденды, или служить основному их предназначению. Билл Гейтс оказался в эпицентре этой дилеммы, когда критики указали на то, что огромные активы его фонда были инвестированы так, что работали на цели, прямо противоположные тому, для чего выделялись.

Возможно, будет переосмыслена даже сама категория денег. Привилегии, которые сопровождают умение создавать деньги, в будущем будут связаны с большей ответственностью, и мы, возможно, также почувствуем больший энтузиазм в отношении альтернативных платежных средств, более встроенных в реальную жизнь, как, например, региональные валюты в Германии или «банки времени».

В другой сфере - потреблении - изменения так же очевидны. В странах с высоким уровнем долга (включая США и Великобританию) он просто должен быть ниже, а уровень сбережений - выше. Парадоксально, что такое количество мер, предпринятых для борьбы с рецессией, например снижение НДС и принятие пакета мер по налоговому стимулированию экономики, ведет в противоположном направлении от того, что необходимо в долгосрочной перспективе. Но уже появилось сильное движение против излишнего массового потребления: медленное питание, движение за добровольное самоограничение и многочисленные меры по борьбе с ожирением. Все это симптомы того, что массовый консьюмеризм начинают рассматривать не как что-то безобидно положительное, а скорее как нечто вредное. Мэр Сан­ Паоло Джильберто Кассаб запретил в 2006 году всю наружную рекламу. Лидер британских консерваторов Дэвид Камерон обличал «токсичный» капитализм, развращающий молодых людей, и обыгрывал идею личных «углекислых счетов» с целью сокращения выбросов парниковых газов.

Эти тенденции усиливаются сдвигами в экономическом балансе от продуктов и услуг к так называемой поддерживающей экономике, основанной на социальных отношениях и заботе (от услуг сиделок и терапии до еженедельной доставки на дом продуктов питания). Этим тенденциям оказывают поддержку интернет-технологии; в этом рыночном сегменте появилась растущая клубная субкультура, объединяющая потребителей и производителей (примером может служить футбольный клуб «Эбсфлит юнайтед» в Великобритании, который теперь принадлежит около 20 000 фанатов, объединившихся в сети Интернет. В прошлом году этот клуб стал победителем кубка Футбольной ассоциации).

Отражением этих изменений являются сдвиги в процессе производства, так как капитализм движется от разрушения природы, приближаясь к какой-то форме гармонии с ней. Сходите на заводы БМВ в Германии и вы увидите новый образ капитализма, который пытается использовать переработанные материалы для изготовления автомобиля. Эти производственные системы в промышленности будут демонстрироваться на Всемирной выставке в 2010 году в Шанхае. Там самая быстрорастущая экономика мира представит видение капитализма в эпоху необходимости сокращения выбросов парниковых газов, разительно отличающееся от той версии капитализма, которую Китай исповедовал последние два десятилетия.

Знания также развиваются согласно капиталистической модели и ее кооперативной альтернативе. Десятилетие назад любая версия государственной промышленной политики предусматривала льготы для создания и защиты интеллектуальной собственности. Университеты заставляли коммерциализировать свои идеи на том основании, что кроме финансовой заинтересованности другого пути оживить исследования, например, в области биотехнологий и искусственного интеллекта нет. Вопреки ожиданиям успешно развиваются модели познания. В Интернете растет доля программного обеспечения с открытым исходным кодом. Творческий народный подход все больше завоевывает место в культуре как альтернатива традиционного авторского права, а Википедия неожиданно стала символом посткапитализма. Наконец, происходят изменения в сфере труда. Разнообразие характера работы чрезвычайно широко, огромны диапазоны зарплаты, обязанностей и полномочий. В ряде отраслей кризис придаст новый импульс идее, что рабочие должны эксплуатировать капитал, а не наоборот.

Такие кооперативы, как испанская группа «Мондрагон» (где работают более 1 00 тыс. человек, число которых удваивается каждое десятилетие), а также фирмы, принадлежащие сотрудникам, как, например, британская торговая сеть «Джон Льюис», успешно развиваются. В других отраслях также присутствует устойчивая тенденция к тому, что все больше работников хотят быть как целью, так и средством производства, источником как производства, так и заработка. Важнейшая проблема здесь, однако, состоит в том, сможет ли капитализм найти формы адаптации к институту семьи. Капитализм как никогда ощутимо затронул семейную жизнь, поскольку большая часть серьезных возможностей карьерного роста связана с институтом семьи, здравоохранением и образованием. В то же время с возрастанием числа работников, особенно женщин, которым одновременно приходится растить детей и ухаживать за стариками-родителями, становится очевидным конфликт между работой и семьей. Существует масса доказательств того, что семья играет ключевую роль в воспитании навыков и взглядов будущих граждан, но у нас все еще нет новой, столь необходимой гибкой системы обеспечения прав семейных людей.

Многие из этих изменений заставляют государства думать над тем, как управлять новыми социальными рисками. В центре внимания правительств в два предьщущих периода аккомодации - конца XIX и середины хх века - была задача защиты людей от бедности в старости, болезней и безработицы. Кажется, Китай начал догонять Запад в этом смысле; там жизненно необходимо создать эффективное социальное государство и систему здравоохранения, если, конечно, китайская коммунистическая партия хочет оставаться легитимной и найти достойный политический ответ капиталистическим крайностям, Система социальной защиты всюду будет полем битвы. В принципе, можно застраховать себя на старость и даже сделать так, чтобы страховка учитывала результаты анализа ДНК и особенности образа жизни. А вот создать систему рыночного соцобеспечения, которая была бы и эффективной и справедливой, трудно для большинства людей разрыв между их потребностями и тем, что предлагается, становится все большим, в то время как средняя продолжительность жизни растет, а старческие недуги становятся нормой. Уже через поколение мы можем встать перед неизбежностью серьезного пересмотра системы социального обеспечения из-за нашей уязвимости к болезням, одиночеству, оказавшись без помощи детей, супруги или супруга, которые могли бы позаботиться о нас. Конечно, на эту систему окажут влияние более точная информация об индивидуальных особенностях людей или эффективность лечения, она также, без сомнения, использует возможности бизнеса. Но почти наверняка она не будет капиталистической. Государство еще глубже может войти в рынок финансовых услуг. До сих пор финансовые компании заметно отставали в предложении продуктов, больше соответствующих современным потребностям, - таких, например, как гибкие схемы ипотеки, позволяющие не производить платежи во время отсутствия работы. В некоторых странах (таких как Дания и Сингапур) для граждан созданы личные бюджетные счета, предоставляются кредиты на время переподготовки, ухода за детьми или отсутствия работы, которые могут быть возвращены через налоговую систему за 20-30 лет, или на оплату жилья, но с транзакционными издержками ниже, чем у банков.

Личные социальные счета, личные бюджеты на лечение, личная денежная компенсация выбросов углекислого га­ за могут стать отличительными чертами архитектуры реформированного государства, которое коллективизирует риски и индивидуализирует услуги, и войти в новое соглашение, сочетающее новые права с большими обязательствами по сбережению, оплате лечения и образования, а также с расходами на более гибкую организацию труда. Центральное место в прошлые периоды аккомодации занимало государство, которое с появлением негативных последствий рецессии было вынуждено играть гораздо более активную роль. Но некоторые самые важные гарантии защищенности лежат вне пределов прямой компетенции правительства. В США доля взрослых людей, которые утверждают, что им не с кем даже поговорить о чем-то важном, выросла с 10 до 25% за 20 лет. Биология и социология сегодня подтверждают, что мы во многом социальные животные: наши счастье, самоуважение, самооценка и даже жизнь зависят от других людей. Не существует внутреннего противоречия между капитализмом и обществом. Но мы знаем, что связи между ними не возникают автоматически: их нужно создавать и поддерживать, а общества, тратящие огромные суммы на рекламу, которая доказывает людям, что индивидуальное потребление - наилучшая дорога к счастью, платят в конечном счете за это огромную цену. Признание того факта, что наши социальные отношения имеют такое же значение как и наш доход, может изменить привычное мышление о политике, Краткосрочный эффект экономического спада заставляет сосредоточиться на досадном снижении ВВП. Но в долгосрочном плане ВВП не кажется таким важным по сравнению с другими показателями социального развития. В прошлом году ОЭСР мобилизовала группу блестящих лауреатов Нобелевской премии, чтобы они предложили более широкий критерий благосостояния ВВП. Президент Саркози заявил о своей готовности принять некоторые их идеи, а Обама считает, что критерии успеха должны отражать улучшения в сферах здравоохранения, озеленения городов и образования, а не сколько потратили люди.

ВВП также не принимает в расчет многообразие форм управления компаниями. Десятилетия нормой были котируемые на бирже частные компании с ограниченной ответственностью. Но нынешний кризис является напоминанием о том, что более разно­ образные формы бизнеса могут сделать его более устойчивым. Строительные компании, которые не были приватизированы, лучше переживают кризис, чем приватизированные. Благотворительные общества также переживают рецессию лучше, чем обычный бизнес, и примерно 55 тысяч британских социальных организаций могут выйти из кризиса быстрее компаний без социальной миссии. Не удивительно, что консерваторы обкатывают идеи укрепления кредитных союзов, местных инвестиционных фондов, продовольственных кооперативов и энерго - сбытовых компаний в поисках нового экономического подхода, способного прийти на смену старым идеям 80-х годов прошлого века: экономический бум и приватизация общественной инфраструктуры.

Кризис капитализма носит, безусловно, глобальный характер, и он выявил ограниченность глобальных институтов, которые были созданы полвека тому назад. Китай становится все более крупным игроком в укрепившихся МВФ и Всемирном банке, за ним следуют Индия и Бразилия. «Большая двадцатка» начинает по значимости теснить «Большую восьмерку». Возможно, ждут своего часа новые институты по вопросам выбросов углекислого газа или для решения иных проблем - от глобальной миграции до биотехнологий, а наряду с ними менее формальные институты, помогающие мировому сообществу участвовать и в электронных парламентах, и в глобальных площадках, таких как индийский онлайновый канал «Awaaz».

Никто не знает, какие из этих проектов окажутся успешными. В принципе существует неограниченное количество направлений, которым может следовать развитие социальных систем. Но мы знаем из истории, что в ключевые моменты эволюция становится весьма разборчивой. Лишь некоторые модели, связанные с доминирующими технологиями, ценностями и структурами власти, оказываются устойчивыми.

В первой фазе кризиса самыми успешными просителями финансовой помощи были большие разваливающиеся (и влиятельные) компании капитализма прошлой эры. Однако продолжаются дебаты о том, какие меры по спасению экономики способны обеспечить рост рабочих мест, оказать позитивное влияние на будущее (например, инфраструктура для электромобилей в Сан - Франциско или Новый «зеленый» курс политики Южной Кореи массового создания рабочих мест), а не пытаться лишь слегка подправить прошлые ошибки. Неясно еще, кто из политиков сможет выдвинуть видение капитализма-слуги, более соответствующего реалиям ХХI века. Дэвид Камерон сделал несколько попыток, однако неловких, какие иногда получаются у этого выxoдцa из династии биржевых брокеров. Гордон Браун - сын пастора, но и он глубоко увяз в кризисе. Обама вроде бы идеально подходит, чтобы предложить новое видение, но он окружил себя лучшими представителями все той же системы, что трещит по швам.

В результате сегодня открывается огромное политическое пространство, которое пока заполняется злостью, страхом и смятением. Затем оно откроет новые подходы в капитализме и в его отношениях с обществом и экологией, в видении того, чего мы хотим или не хотим достичь. Демократии в прошлом много раз сдерживали, направляли и обновляли капитализм. Они запретили продажу людей, голосов, должностей, детского труда и человеческих органов, заставили соблюдать права и правила, щедро выделяли средства на нужды капитализма для проведения научных исследований и профессионального обучения; именно благодаря сочетанию конфликтов и сотрудничества мир достиг в прошлом столетии необыкновенного прогресса.

Для того чтобы узнать, что же придет на смену, возможно, нужно взглянуть вверх. Городские силуэты предоставляют простейший способ узнать о ценностях общества и распределении доходов. Несколько столетий назад самыми грандиозными зданиями в городах по всему миру были форты, церкви и храмы; через некоторое время их сменили дворцы. На короткое время в XIX веке стали выделяться общественные здания, железнодорожные вокзалы и музеи. В конце ХХ веке лучшие здания принадлежали банкам. Сейчас лишь немногие верят, что так будет и впредь. Но что придет на смену - огромные дворцы отдыха и стадионы, университеты и картинные галереи, водонапорные башни, висячие сады или офисы биотехнологических империй? Нам нужно пробудить способность мечтать и видеть сквозь успокаивающийся шторм, что же находится там, дальше...

Перевод с английского Игоря Маскаева

Джефф Кунс. Пирамида. 1988Марк ди Суверо. Страстный защитник. 1960