Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Итоги президентства В.В. Путина

Семинар

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (44) 2008

О политическом возрождении религии в начале XXI века*

Кристофер Коукер, профессор, Лондонская школа экономики

Я буду говорить о том, как религия вернулась на авансцену политической жизни. Таков один из многих сюрпризов, которые преподносит нам история. Для людей, которые, подобно мне, были воспитаны в духе европейского просвещения, это особенно удивительно, поскольку мы полагали, что религия должна быть отделена от политики, что это сугубо частное дело. Но я думаю, что это не менее удивительно и для вас, кто помнит Советский Союз, провозглашавший всякую религию суеверием и придерживавшийся догматов исторического материализма, в соответствии с которыми объективному движению истории, материальной реальности нашей жизни чуждо все трансцендентное. В общем, это не может не быть удивительным для тех, кто научился по-иному смотреть на религию (например, в свидетельстве о моем крещении записано, что я принадлежу к лону англиканской церкви, однако англиканская церковь тоже претерпела значительные изменения и сегодня это скорее сообщество верующих, чья цель не столько прославлять величие Бога, сколько сеять милосердие и сострадание, в том числе и среди неверующих). Повторяю, это большой сюрприз для западных либералов, с их непоколебимой верой в универсальность либеральных ценностей и уверенностью в том, что единственная модель развития современного общества связана с его дальнейшей секуляризацией. И тем не менее мы видим, что некоторые общества приходят к обновлению через религию. Например, в Турции споры о роли ислама в жизни общества не стихают уже более семидесяти лет, то есть с тех самых пор как эта страна встала на путь развития светской республики.

Таким образом, очевидно, что возрождение религии в сегодняшнем мире существенным образом повлияло на ряд наших основных предпосылок и представлений о социально-политической картине современности. И, если позволите прибегнуть к игре слов, наши фундаментальные предпосылки и представления следует называтъ фундаменталистскими, а значит актуальными лишь для определенной эпохи и географического пространства. И в этой связи я хочу обратить ваше внимание на смысл этих слов в международном контексте, упомянув о важном событии 1948 года, а именно о принятии ООН Всеобщей декларации прав человека.

Названный документ, который уже более полувека служит краеугольным камнем современного миропорядка и является одним из основополагающих текстов светского общества, провозглашает примат прав человека, причем не только в контексте абсолютного права на жизнь (осознание которого для меня, западного человека, сопряжено с историей холокоста и Второй мировой войны), но и «права на счастье», то есть права на самореализацию. При этом напомню, что в 1948 году от голосования по принятию Всеобщей декларации воздержались семь стран. Одной была Южная Африка, страна, вставшая на путь апартеида и отказавшаяся принять статью о расовом равенстве (это была проблема, присущая конкретной стране в конкретную эпоху и исчезнувшая вместе с режимом апартеида в 1994 году). Но Всеобщую декларацию отказались подписать также Советский Союз и несколько восточноевропейских стран, которые считали, что слишком большое внимание в тексте уделяется политическим свободам — в ущерб социально-экономическим правам. И, наконец, еще одной страной, воздержавшейся от подписания декларации (хотя в то время на это обстоятельство вряд ли обратили внимание), была Саудовская Аравия. Саудовская Аравия возражала против статьи 18 декларации, провозглашавшей свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию.

Возражения саудовского правительства основывались на утверждении о невозможности отказа от исламской веры или перехода в другую религию. На позицию Саудовской Аравии не обратили особого внимания по нескольким причинам. Во-первых, речь шла о вопросе религиозной веры — в условиях, когда две ведущие мировые идеологии того времени, либерализм и марксизм, имели явно светскую природу. Во-вторых, Саудовская Аравия не была европейской страной, в то время как две сверхдержавы, США и СССР, объединяло общее европейское наследие. В-третьих, Саудовская Аравия считалась своего рода политической аномалией, то есть не национальным государством в полном смысле слова, а значит, ее позиция не могла иметь большого значения.

Мысленно обращаясь к дебатам 1948 года, нельзя не задуматься о том, что возражения Саудовской Аравии были глубоко символичными — ведь для многих людей религиозные чувства неотделимы от личностного развития и составляют необходимую часть самореализации. Но каковы бы ни были тогда мотивы саудовского правительства, сегодня можно с уверенностью утверждать, что религия вернулась и теперь образует остов развития многих обществ, в том числе с точки зрения прав человека. Это факт, с которым западному миру придется считаться в обозримые годы. Мне кажется, что возвращение религии на мировую политическую арену станет одной из определяющих идеологических тем первой половины XXI века, и мы можем отчасти понять этот феномен, рассмотрев упадок двух «политических религий» XX столетия — политический крах коммунизма и растущий пессимизм в отношении западного либерализма.

Европейское просвещение, конечно же, не покончило с религией. Оно преобразовало религию ... в политическую религию. Возьмем, к примеру, коммунизм, учение, у которого были свои пророки — тот же Карл Маркс, своя Библия — «Капитал», собственный пантеон мучеников, которые исчисляются миллионами. Понятие божества не исчезло, но трансформировалось в «волю народа» или, как выражаются иногда интеллектуалы, в Историю с заглавной буквы. Дело в том, что наш социальный мир — это мир идей, ценностей и верований в той же мере, в какой он — вещный мир власти, торговли и оружия. И то же самое относится к либерализму. В первом, опубликованном в 1948 году (в год принятия Всеобщей декларации прав человека) романе «Нагие и мертвые» американского писателя Нормана Мейлера дано характерное определение либерализма. Один из персонажей романа говорит, что Соединенные Штаты олицетворяют собой, во-первых, безграничные ресурсы (то есть человеческий капитал) и, во-вторых, идею, позволившую мобилизовать общество на некие свершения.

Действительно, либерализм был самой яркой идеей, наиболее стимулирующим идеалом XX века. Но либерализму как идее была необходима питающая среда, и для США в XX веке такой средой стала война, позволившая объединить силы мира в борьбе за демократию, сформировать американскую внешнюю политику и развить идеологию, сделавшую XX век в сущности американским веком. В то время как сегодня проблема либерализма состоит в том, что для многих людей единственной исторической средой стал рынок с его господствующей и внутренне пустой идеологией потребительства, формирование которой относится к эпохе холодной войны. Напомню, что когда Никита Хрущев, первым из советских руководителей, приехал в США в 1959 году, он произнес страстную речь, которая в то время была неверно истолкована из-за единственной фразы (довольно зловещей, если вырвать ее из контекста). Хрущев сказал американцам: «Мы вас похороним», Оказалось, однако, что он стремился похоронить американцев не под советскими ракетами, а под советскими потребительскими товарами. (Известно, что перед визитом в США экономические советники Хрущева уверяли его, что к 1970 году ВВПСССР сравняется с американским, а к 1980 году превысит ВВПСША в два раза.) То есть фактически уже тогда акценты в холодной войне смещались в сторону философии потребительства, рынка как исторической среды. «Мы не будем с вами сражаться, но завоюем вас экономически». Такие мнения в начале семидесятых не были случайными. Уличные протесты в Восточной Европе в конце восьмидесятых годов, повлекшие за собой падение Берлинской стены, можно рассматривать и как «потребительские бунты». Один историк назвал их первыми «потребительскими бунтами» в истории. То есть люди в Восточной Европе, день за днем смотревшие западные телепередачи, стремились к жизни, которую не мог обеспечить коммунистический порядок.

Рынок, повторюсь, стал средой истории, и в этот вагон успели вскочить даже религии. Так, например, в Бразилии действует Всемирная церковь царства Божьего. Эта церковь использует в качестве основного инструмента проповедей собственные веб-сайты, спонсирует телепередачи и мыльные оперы на собственных телеканалах, поддерживает рок-группы и обещает скорое вознаграждение за обращение к Христу. Такую религию не назовешь иначе как инвестицией: это Иисус не спасающий, а платящий дивиденды за обращение в христианскую веру.

Либерализму сегодня бросают вызов две силы. Одна — это религии, возрождающиеся в незападном мире, адепты которых считают либерализм философией, лишенной смысла. Вторая — это некоторые течения в движении антиглобалистов, представители которого также с почти религиозной лихорадочностью отстаивают свои убеждения.

Религия, как мне представляется, не имела бы такого значения, если бы не следующее обстоятельство: в современном мире люди, обладающие религиозными убеждениями, воспроизводят свои общества, а люди, лишенные религиозных убеждений, ведут общество к демографическому упадку. Или, другими словами, высокий уровень религиозного самосознания ведет к повышению рождаемости, и наоборот, материализм вызывает ее падение. Сошлюсь в этой связи на ситуацию с мормонами в США, сохранившими на протяжении ХХ века устойчиво высокий уровень рождаемости. Численность мормонской общины в штате Юта выросла за это время почти на 40 процентов, несмотря на значительный приток иммигрантов, не принадлежащих к мормонам. Если же мы посмотрим на демографическую ситуацию в Европейском союзе, то здесь немногие европейцы, сохраняющие высокий уровень рождаемости, это в основном мусульмане во втором и третьем поколении. И об этом же свидетельствуют выкладки по России: наиболее высокий уровень рождаемости по стране наблюдается в регионах, преимущественно населенных мусульманами. Насколько мне известно, последние статистические прогнозы показывают, что к середине ХХII века мусульмане могут составить 50 процентов населения России. Разумеется, прогнозам не надо верить слепо. Но из социологии тоже можно извлечь урок. Так, по оценкам демографической ситуации в Северной Америке, Западной Европе и России уровень рождаемости среди вероисповедного населения на 20 процентов превышает уровень рождаемости среди нерелигиозных граждан. При этом непропорционально большое число среди вероисповедного населения в возрасте от 18 до 45 лет составляют женщины. Такова социальная реальность начала ХХI века.

Следовательно, мы наблюдаем тесную симбиотическую связь между религией и демографией. Назовем ли мы это обстоятельство вызовом? Угрозой? Риском? Или благоприятной возможностью? Может быть, возрождение религии — не проблема, а решение проблемы? Конечно, здесь многое зависит от точки зрения. Но для либералов моего поколения, вступивших в пору политической зрелости в 60-х годах и разделявших такие взгляды, как право на планирование семьи, право на аборт, независимое положение женщин в обществе, это, безусловно, вызов. Так как большинство из нас считает политическое возрождение религии консервативной реакцией на либеральные тенденции середины XX века.

Приведу пример двух наиболее значительных проявлений социального протеста в Соединенных Штатах времен Клинтона, когда на улицы Вашингтона вышло более миллиона человек. Первая демонстрация была организована «Нацией ислама», исламской религиозной организацией, состоящей преимущественно из чернокожих американцев, а вторая — «Хранителями обетований», христианской сектой, большую часть которой составляют белые. «Хранители обетований» запретили женщинам участвовать в демонстрации. «Нация ислама» разделила женщин и мужчин на две колонны. Примечательны лозунги, с которыми выступали демонстранты. И первая, и вторая организации ратовали за более консервативную социальную политику, запрет абортов, возвращение к «семейному укладу». Подобные лозунги не слишком отличаются от социальной программы Джорджа Буша, хотя среди членов «Нации ислама», я уверен, немного его сторонников.

Политическое возрождение религии — это вызов либерализму еще и потому, что современные либералы отвыкли от мысли, что существуют идеи, за которые должно сражаться и умирать. Иногда шутят, что либерал неспособен принять сторону в споре — он всегда стремится встать на противоположную точку зрения. Поэтому сегодня либералу сложно противостоять «категоричности веры». Напротив, либералы начала XX века обладали категоричностью веры, то есть твердыми убеждениями, за которые они готовы были бороться. Пожалуй, слово, к которому я сейчас подхожу, — это фундаментализм. Это сложное слово, как в английском, так и в любом другом языке, так как оно порождает множество неверных толкований. Ведь фундаментализм присущ не только исламу: существуют христиане-фундаменталисты, играющие, в частности, видную роль в республиканской партии США. Фундаменталисты играют видную роль В политике Израиля или Индии. Естественным образом фундаментализм присутствует в любой монотеистической религии. Но он присущ и немонотеистичным религиям, как, впрочем, и любой философской доктрине или идеологии. Но коль скоро я упомянул ислам, позвольте мне предложить несколько определений. На Западе принято различать четыре течения в исламской религиозной мысли, которые, так или иначе, повлияют на пути развития мира в ближайшие двадцать или тридцать лет.

Первое течение, наиболее милое сердцу западных либералов, это так называемый реформированный ислам, согласно которому первостепенное значение имеют не действия пророка, а идеи, которые вдохновляют действия. Это не вполне «чтение между строк» Корана, так как мусульмане верят, что Коран — воплощенное слово Бога, однако подобное толкование требует проведения текстового анализа, и именно за это выступают сторонники реформированного ислама. Затем следует большинство мусульман, которых в современную историческую эпоху принято называть традиционалистами. Иными словами, это люди, чтущие традиции ислама. Сторонники традиционализма выступают за сохранение той версии ислама, которая исторически сложилась в той или иной стране, регионе, на той или иной территории, а также противодействуют каким-либо переменам как в религиозной сфере, так и в общественной жизни. Традиционализм, кстати сказать, обнаруживается везде — например, в той же католической церкви, в возвращении латинской мессы, в католицизме Бенедикта XVI. С точки зрения толкования христианских догматов последних двух пап вполне можно назвать традиционалистами.

Фундаментализм, третье течение в исламе, восходит к ваххабизму, религиозно-политическому течению в Аравии XVIII века. Ваххабизм содержит критику исторической эволюции ислама и отвергает правомерность развития законов шариата за последние семьсот лет. В недавние годы так называемые успехи ваххабитов в Саудовской Аравии проявились, в частности, в уничтожении более трехсот исторических памятников в Мекке и Медине. Историю ваххабиты воспринимают как оскорбление, ведь история всякой религии подразумевает необходимость компромиссов и обновления. И, наконец, четвертое течение в исламе, так называемый исламизм, можно назвать, наряду с коммунизмом и либерализмом, одной из господствующих идеологий ХХ века. Исламизм, возникший в странах Ближнего Востока в двадцатые годы прошлого столетия как реакция на европейский колониализм, также обладает собственными пророками, мартирологом, священными текстами и социально-экономической программой. Неугасимым факелом исламистов можно считать революцию 1979 года в Иране, подобно тому как русская революция 1917 года осветила путь коммунистам всего мира.

Мы одержимы мыслями об исламизме и его террористических проявлениях. Но, быть может, нам следует больше задумываться о фундаментализме и традиционализме, так как в ближайшие 20-30 лет мир, как мне кажется, станет свидетелем сплочения консервативных, в том числе самых различных религиозных, сил вокруг реакционных, на взгляд либералов, доктрин. Примером может служить удивительное единодушие, с которым представители Ирана, Ватикана и нескольких африканских государств выступают на конференциях ООН по вопросам прав женщин или планирования семьи. Или в моей собственной стране, где исламские и евангелические общины объединились по вопросу ужесточения законов против кощунства в отношении религии. Или раскол в англиканскoй церкви относительно миропомазания священнослужителей женшин и гомосексуализма. Существует даже мнение, что подобные общественные течения могут еще больше сблизить США и Западную Европу с точки зрения консервативности их социальной политики. Не будем забывать и о возрастающей роли русской православной церкви в России, участвующей в обновлении общества и стремящейся утвердить систему ценностей русского народа в ХХI веке. Однако я не эксперт по России, и моя цель сегодня — донести до вас мое видение мира, в котором нам предстоит жить в ближайшие годы.

В заключение своего выступления мне бы хотелось сделать пять выводов из сказанного. Во-первых, нам следует по-новому осмыслить географические границы религий. Исламский мир гораздо шире, чем его арабское ядро, чем его исторический центр тяжести. Мы должны привыкнуть К мысли, что три крупнейших мусульманских государства расположены в Азии, что одно из них, Турция, стремится вступить в ЕС, и если это произойдет, то по численности мусульманского населения Европа выйдет на одно из первых мест в мире. Христианство перестает быть преимущественно европейской религией, отчасти из-за распространения в мире пятидесятничества и позднепротестантских церквей. Возвращение к латинской мессе можно рассматривать как реакцию католической церкви на подобные тенденции. Еженедельно в Латинской Америке около 7000 человек отказываются от католицизма в пользу одной из протестантских церквей. Одна пятая вероисповедного населения Латинской Америки принадлежит сегодня к протестантским церквям. Согласно статистическим прогнозам, Латинская Америка может перестать быть католическим континентом к 2050 году. Не надо забывать и о том, что крупнейшая община пятидесятников — 280 миллионов человек — проживает в Китае. Впору задаться интересными вопросами. Станет ли Азиатско-Тихоокеанский регион, учитывая беспрецедентный рост христианства в Азии, христианским регионом к концу ХХI века? Может ли христианство утратить статус «религии Запада» в части католической и протестантской конфессий? Бенедикт XVI, вероятнее всего, — последний римский папа из Европы. И к чему это может привести? Если большинство христиан мира будут проживать в бедных странах, в авторитарных обществах, не вернется ли христианство к эпохе, когда (прежде чем стать религией Римской империи) оно было религией социального протеста? Это, на мой взгляд, окажет существенное влияние на формы социального протеста в ХХI веке.

Мой второй вывод состоит в том, что религия развивается. Таково одно из последствий глобализации, особенно ярко проявляющееся в обществах, куда стекается большое число иммигрантов, то есть в Канаде, США и Западной Европе. В 2003 году, согласно данным ЮНЕСКО, число иммигрантов в Японию составило 3 человека. Такая иммиграция вряд ли изменит социальный портрет страны. А что если в ближайшие полвека в страну приедут 130 миллионов иммигрантов (а именно таковы прогнозы относительно Западной Европы)? Тогда религиозный фактор может приобрести решающее значение. Или, как может измениться социальный портрет общества в США, если туда переедут, например, 100 миллионов иммигрантов — испаноязычных католиков. Серьезная проблема Европейского союза — это вопрос идентичности. Как будут определять себя новые европейские иммигранты? Несмотря на европейскую интеграцию, в Европе по-прежнему превалирует идентичность национальных государств. Большинство европейцев по-прежнему определяют себя в категориях национального государства, в котором они родились или куда эмигрировали. Скажем, 81 процент мусульман в Великобритании называют себя, во-первых, мусульманами и, лишь во-вторых, британцами. Следует ли этому удивляться? В конце концов, существует умма, всемирное мусульманское братство. Тем не менее большинство граждан Турции, Египта или Иордании определяют себя, во-первых, в контексте национальной принадлежности и лишь потом в контексте религии. Наверное, так происходит потому, что ислам в этих странах — непререкаемая религия большинства, а национализм — относительно недавнее течение, возникшее при формировании молодых, по сравнению с Западной Европой, национальных государств. В таком положении дел есть отрицательная и положительная стороны. Отрицательная сторона — терроризм. Положительная сторона — возможность для молодых, часто неимущих, социально незащищенных мусульман - в Лондоне или Париже, Брэдфорде или Марселе — отождествлять себя с великим мусульманским миром. Что же говорить о молодых, социально незащищенных христианах, у которых нет возможности отождествить себя с неким большим миром за пределами страны их проживания? Вспомним парижские уличные бунты 2005 года. Поначалу речь шла о беспорядках, спровоцированных молодыми мусульманами из городских гетто. Однако после подавления беспорядков выяснилось, что мусульманами были лишь 39 процентов их участников. В основной своей массе бунтовщики были молодыми безработными французами, жертвами, если угодно, капиталистической системы, принадлежащими к единственному сообществу — собственному национальному государству.

Мой третий вывод — религия может вновь стать фактором международной политики. Основными игроками на мировой политической арене будут государства с сильной религиозной составляющей: США, где политика насыщена языком религии, Россия, где возрастает роль православной церкви, девять крупнейших мусульманских государств и стоящий несколько особняком, с точки зрения религии, Китай. В Китае, как известно, нет монотеистической религии или государственной церкви. И при этом Китай раздирают религиозные противоречия. Следует ли ожидать, что политические союзы будущего окажутся в той или иной степени основаны на религиозном родстве? Что-то подобное мы наблюдали в 1990-х годах, когда православные страны стремились поддержать Сербию во время войны на Балканах. Но не следует забывать и о том, что католические и протестантские страны Европы поддерживали в то же время мусульман в Боснии и Косово. Возможно, надо говорить в этой связи не о столкновении цивилизаций, а о столкновениях внутри цивилизаций, в том числе на религиозной почве — вспомним вечный раскол между суннитами и шиитами. Я с сожалением вспоминаю, как несколько чинов Пентагона говорили мне, что война в Ираке якобы предотвратила «конфликт цивилизаций». Я считаю, что в международной политике сохранится фактор единой «исламской позиции» (в отличие от несуществующей «христианской позиции»): так, например, ситуация в Палестине воспринимается как оскорбительная всеми мусульманскими странами. Но религия обладает способностью и заживлять раны. В 2001 году ООН выступила с инициативой диалога цивилизаций, за которой стояли тогдашний иранский президент Мохаммад Хатами и чешский президент Вацлав Гавел. Люди, романтично настроенные, помнят, что среди основателей ООН были те (стоявшие и за созданием Всемирного совета церквей), кто настаивал на разработке «морально-этической основы» миропорядка. Но эта идея не нашла тогда воплощения из-за противоречий холодной войны.

Мой четвертый вывод относится к демографии. Возрастание роли религии в мире непосредственно связано с «распространением молодости», С ростом числа молодых людей. Великие державы прошлого столетия вышли из «прежнего мира». Это относится и к США, стране с самой старой из действующих конституций и самыми старыми политическими партиями. Учитывая демографическую картину мира, ХХI век, возможно, станет веком молодых людей. Мы не знаем, хорошо это или плохо. Молодые люди порывисты и больше склонны к жертвам, социальному протесту и к войнам. Ряд трагических столкновений между индуистами и мусульманами в Индии были спровоцированы молодыми людьми. То же относится к гражданской войне в Ираке или к возникновению движения Талибан. Согласно прогнозу ООН 1995 года, к 2050 году экономически продуктивными будут только две десятых населения планеты. Это удручающая перспектива, но решение проблемы, и это подводит меня к пятому и последнему выводу, может заключаться в том числе и в развитии некоего — организованного или подразумеваемого — религиозного сознания.

Главная причина, по которой я ежегодно приезжаю в Московскую школу политических исследований, кроется не в возможности прочитать лекцию (я делаю это каждую неделю перед своими студентами в Лондонской школе экономики), но в необходимости поделиться своими мыслями с представителями российского общества (ведь несмотря на политические различия и дипломатические скандалы в нашем опыте много общего). К лучшему или к худшему, но мы представляем собой, по сути, христианские общества, и, вне зависимости от веры в Бога, наши этические установки происходят из одного христианского источника, а наши этические дебаты основываются на христианских предпосылках, хотя мы живем в поликультурных обществах, где возрастает роль другой монотеистической религии — ислама. Религия перестала быть семейным делом или региональным явлением. Монотеистические религии приобрели подлинно всемирный характер.

В каком-то смысле наши общества можно назвать постматериалистическими, ведь в решении политических задач Северная Америка, Западная Европа и Россия оперируют идеями исключительной важности, многие из которых берут начало в религиозной вере, для которой характерно стремление к взаимопомощи.

Дискуссия

Лилия Храмцова, председатель совета городской общественной организации «В будущее вместе», г. Новосибирск:

— Скажите, на чем основано ваше утверждение, что религия в России становится фактором политики?

Микаил Магомедов, ведущий эксперт Национального банка, Республика Дагестан:

— Согласны ли вы с утверждением, что фундаментализм как бы вшит в ткань ислама как религии и при попытке его модернизации или реформирования он просыпается и поэтому в принципе не реформируем?

Эдуард Шармазанов, депутат Национального собрания, Армения:

— Господин Коукер, недавно на парламентских выборах в Турции победила партия, которая по своей сути является исламистской. И премьер заявил, что целью правительства будет вхождение в Евросоюз. Многие эксперты утверждают, что Турция постепенно превращается из светского государства в исламское. В то же время, как вы сказали, в Западной Европе постепенно уменьшается роль христианской церкви. Не приведет ли это к столкновению цивилизаций, или возможен диалог цивилизаций?

Кристофер Коукер:

— В отношении роли православной церкви в России. Это скорее был вопрос к вам. На Западе говорят, что после распада Советского Союза православная церковь стала очень важной с точки зрения символов национального государства, с точки зрения, как у вас выражаются, проекта новой России. О том, насколько это важно, я бы и хотел от вас узнать. Это был вопрос, а не утверждение.

Скажем, в США гораздо больший элемент религиозности, чем в Западной Европе. Для американцев, особенно во время выборов, религиозные ценности чрезвычайно важны, причем как для республиканцев, так и для демократов. Именно Америке присуща, как я полагаю, гражданская религия, этот термин изобрел Хантингтон. Поэтому не случайно любой политический кризис в этой стране становится кризисом моральным.

Можно ли реформировать ислам? Видите ли, нельзя обращаться к Корану как к суду божьему. Я уже говорил о «реформируемом исламе» и к сказанному добавлю: лишь та религия становится современной, сторонники которой, постоянно обращаясь к священным текстам, интерпретируют их, стремятся понять их содержание в контексте современности. Скажем, иудаизм с этой точки зрения можно назвать в высшей степени современной религией, потому что каждое поколение евреев, встречаясь с новыми явлениями жизни, придает большое значение изучению Торы. Это можно назвать дарвиновским подходом к религии, которая выживает, постоянно адаптируясь, и в этом смысле остается столь же актуальной и современной, как прежде. Уберите историю из религии, и вы увидите окаменелость, нечто мертвое, то, что не может в течение долгого времени придавать смысл нашей жизни. За последние 900 лет христианство, как известно, не изменилось, если иметь в виду евангельские заветы. Но как мы сегодня понимаем, что значит быть хорошим христианином, как можно жить по-христиански? Конечно, это менялось по мере того, как менялся окружающий мир. Это и есть наша история.

Для меня лично фундаменталисты в исламском мире, которые не хотят считаться с историей, составляют проблему. С точки зрения реформы как ислама, так и реформы их собственного общества. Так бы я ответил на ваш вопрос. История ведь тоже важна.

Вопрос о Турции. Интересно то, что вы сказали. Я думаю, если бы Турция вступила завтра в Евросоюз, то мусульманское население в Европе увеличилось бы до 20 процентов. Однако вас, очевидно, интересует другое: что будет, если Турции не разрешат вступить? Если бы я заключал пари, я бы ставил на то, что Турция не скоро станет членом Евросоюза. Почему? На том основании, что она не европейская страна? — не думаю. Я думаю, из-за того, что европейцы сомневаются в возможностях ее адаптации к стандартам Евросоюза и продолжают искать критерии, которым она должна соответствовать. Но ведь у нее есть и другая альтернатива. Госпожа Тэтчер, когда была премьер-министром, говорила — нет альтернатив! В действительности, альтернатива есть всегда. И в данном случае, после выборов, мы видим, как происходит повторное утверждение исламского характера турецкого государства как инструмента внешней политики. То есть, куда бы мы ни посмотрели, ислам остается частью сложного уравнения. Является ли он для самой Турции решением проблемы, уже зависит от обстоятельств, учитывая ее быстрорастущую экономику, а также продолжающийся поиск определений, что такое европейскость и что значит быть не европейцем, До тех пор, пока такое гордое национальное государство, как Турция, не скажет: хватит, нам надоело, мы забираем свое заявление о вступлении ... И я думаю, что в ближайшие 5-10 лет Турция так и поступит. И только потом, когда мы посмотрим на эту выбранную альтернативу, нам будет понятно, насколько и почему был важен ислам для турецких политиков.

Лейла Арапханова, начальник отдела анализа, планирования и стратегических исследований Министерства по связям с общественностью и межнациональным отношениям, Республика Ингушетия:

— у меня короткий комментарий по поводу традиционности религии. Сложность заключается в том, что представители каждой религии пытаются доказать относительно истоков, насколько они традиционны или не традиционны. И я, как представитель мусульманского сообщества, могу сказать, что, воспитанная в духе исламских традиций, на себе почувствовала преимущество моей идентичности, Чаще всего я осознаю себя мусульманкой, а не ингушкой. Моя религия дает мне много прав, я защищена. Она не мешает мне заниматься ни образованием, ни наукой, ни культурой. Возможно, и существуют преимущества православной религии, но в данном случае я бы сказала, что ограничений в исламе нет. На мой взгляд, мусульманское население в мире растет в том числе и за счет того, что представители других религий переходят в ислам, принимают его.

Анастасия Гонтарева. корреспондент газеты «Университетская жизнь», Республика Кабардино-Балкария:

— Вы говорили, что идеи ХХ века — это старые идеи. И спрашивали о роли православия. Мне кажется, что оно тоже в том виде, в каком существует, несколько устарело, и отсюда у людей интерес к различным сектам, к другим религиям, идеям фундаментализма и Т.Д.

О либерализме. Да, вроде бы он победил в противостоянии с коммунизмом, но в действительности он тоже устаревает. И получается, что общество потребления распространяется везде. У нас это стало еще большей проблемой, потому что мы стали ориентироваться на Запад, принимать установки общества потребления, но не смогли адаптировать положительный опыт западной христианской истории. Я согласна, возможно, те идеи, о которых вы говорили, будут преобразовывать европейское общество. Возможно, в результате омоложения, о чем вы тоже сказали, цивилизационный облик Европы изменится, поскольку это реальная, объективная тенденция.

Бригита Дрэйжэ, консультант канцелярии Президента Латвии по вопросам интеграции общества:

— Я бы хотела сказать о священниках. У нас в городе, где я живу, работает комиссия, в которой есть священники всех конфессий. И они нам часто помогают. Они помогают именно тогда, когда городу что-то надо обсудить и сообщить об этом народу. Священники, и в первую очередь православный священник, отец Самуил, никогда не отказываются от участия в городской жизни.

Юрий Литвинов, председатель правления региональной общественной организации «Правозащитный, благотворительный и просветительский центр "Эгида"», Кировcкая область:

— Начну с вашей последней фразы о том, что нас объединяет. Нас объединяет, скорее всего, вера, которая присутствует в каждом из нас. В разной степени и в разном качестве. В том числе и вера в те идеи, о которых вы говорили. Далее, религия и власть. Помогает ли власть религии? Скорее всего, власть поддерживает религию именно в тот момент, когда ей необходимо показать свою близость к народу. Потому что в последнее время, опять же по моему мнению, народ обращается к вере, к религии как к единственной защите, как к единственной опоре. И чаще всего — как к защите от той же самой власти. Чиновники, естественно, видят эту тенденцию и занимаются чистой воды популизмом. Если бы это было не так, то поход высокопоставленного чиновника в церковь не был бы новостным поводом, предметом обсуждения по телевидению.

Коротко о себе. Я крестился, когда мне было 33 года. Поход в церковь был для меня поиском защиты. Может быть, аккумулированием всех способов защиты моей семьи в первую очередь. И способом поиска истины. Бригита говорила о священниках. Чем отличаются православные священники от католических? Я от священников православных ни разу не слышал проповедей, А я хотел бы их услышать. Ведь это как раз способ влияния религии на общество. И, отвечая на вопрос, будет ли повышаться влияние религии, скажу — да. Но мне хотелось бы, чтобы это происходило через нас. Через наши души, через наши сердца.

Елена Хазuева, директор специальных проектов 000 РО «БашТренд»:

— Господин Коукер, вы сказали, что в ХХ веке было провозглашено право человека не только на жизнь, но и на счастье. Что касается религии, то, на мой взгляд, у каждого человека возможна двойная связь с религией. Одна — интимная, которая может выражаться в поиске того же самого права на счастье. Когда с помощью выработанного в религии языка, образной системы и т. Д. Я ищу ответ на вопросы, где же мое счастье, в чем моя миссия, кто я? Но есть и вторая сторона, связанная с социальным контекстом, когда под религией мы понимаем обычно морально-этические нормы, принятые в культуре. Мы являемся их носителями, согласны с ними, мы их поддерживаем. То есть это те самые убеждения, ценности, которые каждый из нас, признавая своими, транслирует дальше.

Вы также говорили о том, что сейчас все более прогрессирует потребительская культура, внутри которой пустота. А это значит, что и пустота в убеждениях, в желании себя оценить и так далее. Тогда получается, что это два полюса. С одной стороны, потребительская культура, которая транслирует пустоту, а с другой стороны, религия, которая говорит, что есть любовь. А любовь это то, что позволяет творить и, следовательно, предполагает наличие убеждений, наличие воли, чтобы эту творческую составляющую реализовать.

О себе могу сказать, что мне очень сложно идентифицировать себя с какой-то религией, потому что я родилась в Узбекистане, жила в Башкирии и поверхностно знаю исламскую культуру. Но в то же время мои предки были католиками, и я чувствую трепет в католических храмах, могу долго просидеть и даже поплакать непонятно от чего. Какое-то смешение всего ... Но я продолжаю искать ответы на те вопросы, которые предлагает религия. Спасибо вам за выступление.

Татьяна Бочарова, директор Института региональной политики и законодательства при правительстве Белгородской области:

— На мой взгляд, в государстве будет не снижаться, а укрепляться влияние религии. В России — православия, в странах Востока — ислама. В отношении религии меня больше беспокоит не отсутствие толерантности, потому что истинно верующий человек никогда не сделает другому человеку плохо. Библия, Коран, Бхагавадгита для меня об одном и том же. Если внимательно их почитать, то заповеди есть в любой из них. В той или иной интерпретации — это и есть общечеловеческие ценности. И, мне кажется, мы об этом говорим.

Константин Негурица, глава муниципального образования г. Пересвет, Московская область:

— Скажу коротко про Сергиево-Посадский район, поскольку известно, что город Сергиев Посад это столица православия. И если судить по тому, что происходит у нас, в Сергиевом Посаде, то я вижу, как растет православное сознание наших граждан, в том числе и среди молодежи. Во многом это связано, конечно, с тем, что у нас находятся духовная семинария и духовная академия. Но так заполняется идеологический вакуум, который возник после распада Советского Союза. Может быть, пока и не очень осознанно, но роль церкви и роль пастырей, которые эту церковь возглавляют, очевидна. Могу также сказать, что проповеди православные священники тоже читают. Эта традиция в православной церкви сохраняется. На мой взгляд, роль православной церкви в России будет возрастать.

Марина Гурьева, директор Хабаровского представительства издательской компании «Золотой Рог»:

— Я бы хотела дать комментарий о ситуации, которая сложилась на Дальнем Востоке. Как человек, который родился в Центральной России, я видела, что здесь религия никогда не теряла своего значения. Ее не было официально, но те же бабушки ... празднование Пасхи, Рождества — все это в семьях сохранялось. Эта культурная традиция не умирала. И церкви, хотя и полуразрушенные, но стояли. А когда я приехала на Дальний Восток, то была поражена. Оказалось, что там этой культурной традиции православной нет. Пасху, Рождество на Дальнем Востоке никто фактически не празднует. Люди, которые приехали туда в советское время, не осознают это как праздник. Нет церквей. Точнее, церкви — это новостройки буквально последних лет пяти. И их очень мало по сравнению с Центральной Россией. И когда я спрашивала людей, а как же праздники, как же православие, они говорили, что нет у них веры. На меня это произвело шокирующее впечатление ... Юра Литвинов сказал, что для него церковь — это некий способ защиты. А они привыкли пользоваться другими инструментами и не видят необходимости в церкви ...

Александр Хрусталев, помощник генерального директора ОАО «Леноблгаз», Ленинградская область, г. Сосновый Бор:

— Я родился в городе, который появился на месте русской православной святыни — мужского монастыря Серафима Саровского, где находится ядерный центр. И туда приезжали молодые люди, начиная с пятидесятых годов, строители коммунизма, они создавали передовую военную технику, зная при этом, на каком месте вырос город. И потребовалось только снятие запрета, чтобы этот город осознал себя святыней православия.

Мне кажется, интерес к религии, пробудившийся в нашей стране во время перестройки, имеет корни в 60-70-х годах, потому что чувство протеста против советской власти у людей выражалось в том числе и в этом. У студентов Москвы, Петербурга-Ленинграда, Свердловска и еще нескольких городов было даже особым шиком — прийти на крестный ход с комсомольским значком. А затем это чувство перешло, к сожалению, в моду. Но надо сказать, что государство тогда сделало достаточно много, чтобы люди вернулись к православию. Вспомните фильм «Покаяние». Потом эта великолепная, как сейчас сказали бы, пиар-акция — восстановление Храма Христа Спасителя, которая была объявлена как общероссийская акция. Чтобы люди внесли свой вклад в восстановление храма.

Я думаю, наши дети счастливее нас. У них нет опыта Советского Союза, когда религия хотя и была отделена от государства, но, мягко говоря, была запрещена. Они свободны в своем выборе — как им относиться к религии. А у родителей есть возможность поддержать своих детей в их стремлении к вере или, наоборот, не поддерживать — это уже личное дело каждой семьи. Многие проблемы, которые существуют в нашей многоконфессиональной стране, в том числе и те, которые поднял господин Коукер, на мой ВЗГЛЯД, можно решать с помощью православной и любой другой религии, учитывая, что мы переживаем нелегкое время, когда проблема «свой — чужой» на любой территории стоит очень остро. И ясно понимая, что религия — это часть нашего духовного богатства.

 Елена Юркина, директор «Зодиак ТВ», Украина:

— Мистер Коукер, спасибо за тему, которую вы подняли. Во время вашей сессии я лучше поняла ситуацию, которая сложилась в Украине. Политика у нас отражает ситуацию конфессионального разделения населения. Главная религия в Украине православие, но у нас есть православная церковь украинского, киевского патриархата и есть православная церковь московского патриархата. И к тому же много католиков, а также мусульман. То есть фактически религиозная принадлежность к конфессии связана с местом проживания верующих. Мусульмане сосредоточены в Крыму. Сторонники московского патриархата проживают в центре и частично на востоке страны. И, соответственно, приверженцы киевского патриархата и католики — в основном на западной территории. И проблема заключается в том, что как главы церквей не могут между собой договориться, хотя попытки предпринимают, так и политики, что, к сожалению, не способствует стабильности.

Петр Осипов, помощник депутата Государственной думы ФС РФ, г. Чебоксары:

— На мой взгляд, православие в России все же будет играть меньшую роль в делах страны, как и религия во всем мире. Это лично мое мнение. От имени некоторых моих сверстников я бы сказал, что сегодня православная церковь не очень привлекательна. Почему? Во-первых, утеряна историческая традиция. Нас воспитывали люди, родители которых были воспитаны в Советском Союзе. Они не были крещеными. Лена Хазиева сказала, что ей трудно идентифицировать себя, потому что она родилась в одном месте, а живет в другом. Это значит, что ключевой фактор веры — все-таки воспитание. Мы были воспитаны людьми не религиозными. Многие из нас, по крайней мере. Вторая причина. Сегодня очень часто церковь ассоциируется с ортодоксальным православием. Достаточно посмотреть телевизор, создающий такой образ церкви. И вообще, мне кажется, Библию и существующую церковь нужно отделять друг от друга.

Алексей Лещенко, руководитель Днепропетровской областной молодежной общественной организации Народной партии Украина:

— Я, честно говоря, тоже во многом не согласен с комментариями, которые прозвучали. Поэтому хотелось бы, если можно, узнать ваше мнение по такому поводу: должны ли принимать участие в политике религиозные лидеры? Например, у нас в Киеве душевно неуравновешенный человек, мэр города, стал мэром потому, что его поддерживала очень сильная сектантская община.

Елена Головач, первый заместитель главы администрации Харабалинского района, Астраханская область:

— Мне кажется, православие будет увеличивать свой вес в обществе в том случае, если православная церковь все-таки согласится на модернизацию. Именно тогда в нее пойдет молодежь и просвещенные православные священники появятся на Дальнем Востоке. И я думаю, что церковь уже делает первые шаги к этому, в частности и такой шаг, как объединение православных церквей. Другой вопрос: где предел модернизации, чтобы не потерять свое лицо?

Малхаз Гумашвили, финансовый директор ЗАО «Академия», Москва:

— Не стану комментировать услышанное, скажу только, что как раз в эти дни группа российских ученых обратилась к президенту Путину по поводу вмешательства русской православной церкви во все сферы общественной жизни.

Вера Пронькина, руководитель региональной общественной организации «Центр развития парламентаризма и самоуправления», Новосибирская область:

— Я тоже хочу дать свой комментарий по поводу влияния, роли православной церкви в России. Я считаю, что она будет увеличиваться. Но, к сожалению, это будет искусственное увеличение. Сейчас идут острые дискуссии по поводу введения в школах такого предмета, как изучение православия. Моя позиция в этой связи отрицательная. Потому что все искусственное не несет в себе положительного эффекта. Более того, излишняя политизация тоже ничего хорошего не несет.

Кристофер Коукер:

— Постараюсь быть кратким. Должен сказать, что меня удивили некоторые ваши высказывания о возрождении религии. Возможно, это связано с моим атеизмом и с отношением к англиканской церкви. Эта церковь достаточно дружественна к атеистам. Она говорит, что нет ада, есть только рай. И что все, в конечном счете, попадут в рай, так как Бог любит грешников не меньше, чем праведников. Меня лично, как вы понимаете, это устраивает. Ведь в Библии сказано: нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы. Следовательно, главное меньше грешить.

О политике и религии. Многие историки называют XIX век веком секулярной идеологии. А идеология, как известно, требует от человека такой же определенности, как и религия. Алексис де Токвиль, в частности, писал, что Французская революция напоминала ему религиозное возрождение, так как люди хотели определенности — не в атеистическом, а в гностическом смысле слова. Почему? Потому что политика и идеология тесно взаимосвязаны, и последняя, подобно религии, определяет, кто ваш враг (или еретик), а кто на вашей стороне. То есть взаимоотношения между политикой и религией очевидны. Но религия (я имею в виду фундаментализм) выглядит в глазах многих европейцев тем не менее подозрительной, хотя она явно становится объединяющим фактором в политике. Поэтому позвольте мне вернуться к вопросу о диалоге цивилизаций.

В ближайшее время я поеду в Грецию на остров Родос на мировой общественный форум на конференцию «Диалог цивилизаций». Кстати, этот «диалог» уже не первый год проходит под эгидой Русской православной церкви. Итак, существует ли некая основа для объединения последователей разных вер? Для меня как либерала такой основой является, безусловно, гуманизм. Один немецкий философ, отвечая на вопрос, что такое гуманизм, сказал: мы должны верить, что Господь заинтересован в нас так же, как мы заинтересованы в Нем, если мы действительно стремимся стать совершенными. Разумеется, эти слова не следует понимать буквально, и тем не менее они указывают на истинную нашу сущность. Мы должны быть гуманнее и не соглашаться с тем, что других людей можно и нужно убивать (принося себя в жертву) только потому, что они верят во что-то другое.

Повторяю, будучи либералом, я верю в западный либерализм и поэтому считаю, что опасно называть себя сначала, скажем, британцем или последователем той или иной религии. Это вызов прежде всего для нашей модели гражданского общества, когда гражданство встает на второе место, а на первое вновь выходит религия и национальность. Это и есть европейская проблема, конфликт с европейской моделью гражданского общества и с европейским пониманием демократии.

И последнее. Насколько мне известно, большинство россиян не считают себя европейцами. Но я европеец и знаю, что Россия внесла выдающийся вклад в европейскую культуру. Гораздо больший, чем все новые члены Европейского союза. Поэтому мне кажется, что Россия все же европейская страна в неполитическом смысле слова. Как, на ваш взгляд, ваша неевропейскость связана с православным христианством, которое отличается от католического и протестантского христианства? Я не знаю ответа на этот вопрос и поэтому мне бы хотелось задать его вам. Я считаю, что именно об этом нам следует думать, когда мы размышляем о XXI веке, который ставит перед нами серьезные проблемы.

Елена Немировская, директор-основатель Московской школы политических исследовыаний:

— Я хочу сказать огромное спасибо Крису. Я тоже считаю, чтобы нам было более комфортно жить в ХХI веке, надо учиться быть гражданами и верить в гражданские ценности, в универсальные ценности совместного общежития и понимания. И если мы будем продолжать об этом думать, эти ценности будут влиять на нашу реальную жизнь.

Шадафарин Гхадириан. Без названия. 1998Клаус Камперт. Половодье. 1987