Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Наука и общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Личный опыт

Наш анонс

Nota bene

Верховенство права

Гражданское общество

№ 2-3 (65) 2014

Куда ведет демографический переход?

Анатолий Вишневский, директор Института демографии НИУ-ВШЭ

В 60-е годы прошлого века американские экологи Роберт МакАртур и Эдвард Уилсон сформулировали представление о двух стратегиях размножения популяций в природе — затратной r-стратегии, при которой производится огромное потомство, почти полностью вымирающее до вступления в цикл размножения, и экономичной К-стратегии, при которой потомства гораздо меньше, но, благодаря его жизнеспособности, вполне достаточно, чтобы поддерживать постоянную численность популяции. По мере продвижения по эволюционной лестнице соотношение этих двух стратегий неуклонно изменяется в пользу К-стратегии.

Человек как вид, конечно, с самого начала и на протяжении всей своей истории был носителем экономичной K-стратегии, в этом смысле он оставил животных предков далеко позади, сделав огромный шаг в достижении эффективной стратегии размножения. Но ХХ век показал, что и это не предел. Небывалое снижение смертности в XIX и особенно в ХХ веке позволило человеку достичь решительного перевеса K-стратегии над r-стратегией.

Происходящие на наших глазах небывалые перемены описывает и концептуализирует теория демографического перехода, определяя их как переход от одного типа равновесия между рождаемостью и смертностью к другому, как трансформацию «диссипативной» системы, связанной с потерей демографической энергии (высокие рождаемость и смертность), в систему «экономизирующую» (низкие рождаемость и смертность), особенности которой анализирует, в частности, профессор Флорентийского университета Массимо Ливи Баччи.

В 1741 году в Берлине вышла книга немецкого лютеранского пастора Иоганна Петера Зюсмильха «Божественный порядок в изменениях рода человеческого, подтверждаемый его рождениями, смертями и размножением». Зюсмильх описывает порядок размножения людей в рамках традиционной K-стратегии, видя в нем проявление божественной мудрости. Бог, — утверждает Зюсмильх, — заботится о равновесии смертности и рождаемости, «божественный порядок» требует населения, но не перенаселения; Бог определяет человеку некоторую продолжительность жизни и управляет смертями так, что продолжительность жизни оказывается достаточной для продолжения рода; Бог дает возможность человеку выжить в любом месте на Земле; Бог заботится об определенном порядке в воспроизводстве двух полов.

Медленное размножение населения Земли позволяло сохранять баланс между числом людей и объемом экономическиих ресурсов в условиях неэффективной аграрной экономики и было одним из главных проявлений «божественного порядка». Изменение «порядка» в одном звене — снижение смертности — необратимо нарушает сложившееся равновесие и влечет цепочку изменений, делая невозможным восстановление равновесия прежними способами. Снижение смертности делает ненужными и даже опасными традиционную высокую рождаемость и всю систему охраняющих ее культурных норм, поскольку стремительный рост населения вступает в противоречие с экономическими и другими возможностями семей и государств.

Трактат Зюсмильха отражает глубокое понимание порядка вещей, который существовал на протяжении многих тысячелетий, но парадокс истории заключается в том, что этот трактат появился, когда описанный в нем тысячелетний «божественный порядок» доживал последние дни. Стремительно надвигались события, которые резко нарушили сложившуюся систему и потребовали установления иного равновесного порядка, новых правил игры и иной культурной регламентации.

Среди этих событий такие, например, как Великая французская революция или промышленная революция в Англии, множество других экономических, социальных и политических перемен. Но если посмотреть на них через призму их влияния на сохранение и продолжение человеческого рода, — а что может быть важнее для судеб человечества? — то все крупные исторические изменения с конца XVIII века до нашего времени стали лишь средством, позволившим людям перейти к новой, намного более эффективной и менее затратной репродуктивной стратегии.

Первый этап демографических перемен, нарушивших тысячелетний порядок возобновления поколений, получил название эпидемиологического перехода. Переход был подготовлен предшествующими столетиями экономического и социального развития европейского общества. Европейское  Средневековье,  подчиненное «божественному порядку», жило под знаком «всадников Апокалипсиса», с которыми ассоциировались эпидемии, голод и войны. Суть эпидемиологического перехода заключается в том, что человечеству удалось обуздать «всадников Апокалипсиса», взять под контроль основные экзогенные (внешние) факторы смертности и, благодаря этому, вытеснить многие причины ранней смерти.

Условной точкой начала эпидемиологического перехода можно считать открытие в конце XVIII века английским врачом Эдвардом Дженнером метода вакцинации в борьбе с оспой. Открытие Дженнера не только означало создание иммунитета против одной из самых страшных болезней, но и впервые показало огромную эффективность принципа индивидуальной защиты человеческого организма. Применение вакцинации оставалось исключением в медицинской практике до последней трети XIX века, когда, прежде всего благодаря работам Луи Пастера (1822 – 1895), была создана бактериологическая теория болезней и указан принципиальный путь борьбы с ними, приведший к надежной профилактике инфекционных заболеваний, а затем и к эффективному лечению многих из них. Одним из первых результатов этого сдвига стало стремительное снижение младенческой и детской смертности, за очень короткое, по историческим меркам, время она практически сошла на нет. Еще в конце XIX века в России младенческая смертность, то есть смертность на первом году жизни, была на уровне 250–300 смертей на тысячу родившихся. Сейчас в России уровень младенческой смертности считается высоким по сравнению с Японией и некоторыми европейскими странами, потому что у нас умирает примерно восемь младенцев из тысячи, а есть страны, где умирают трое-четверо.

В результате за короткий исторический период продолжительность жизни, которая тоже тысячелетиями не изменялась, увеличилась в 1,5–2 раза и продолжает расти. В относительно недалеком прошлом средняя ожидаемая продолжительность жизни не превышала 35 лет. Но уже в 1975 году во многих странах продолжительность жизни женщин приблизилась к 80 годам, мужчин — перевалила за 70, увеличившись более чем в два раза за какие-то сто лет. В России в конце XIX века, по данным переписи 1897 года и рассчитанных на ее основе таблиц смертности, средняя продолжительность жизни составляла 32 года. Сегодня Россия все еще отстает от многих стран, но все же и у нас продолжительность жизни более чем удвоилась и составляет сейчас 70 лет. Величайший триумф человека подорвал извечный «божественный порядок» и необратимо нарушил тысячелетнее демографическое равновесие.

Замечу, что временные и локальные случаи такого нарушения встречались и прежде. История знает четыре регулятора, с помощью которых можно влиять на демографическое равновесие: повышение смертности, иногда неподконтрольное человеку (например, эпидемии, неурожаи), иногда намеренное (детоубийство); эмиграция; снижение рождаемости через брачность («мальтузианское» решение); регулирование рождаемости в браке («неомальтузианское» решение). Эти регуляторы включались в разные периоды, но в прошлом их действие было ограниченным и в пространстве, и во времени. Теперь же потребность в регулирующих механизмах стала приобретать повсеместный и долговременный характер.

К концу XVIII века, когда смертность в Европе немного снизилась в результате ограничения ее резких всплесков вследствие эпидемий или неурожаев (ослабел первый регулятор), сложился довольно эффективный механизм ограничения рождаемости через брачность, появился так называемый европейский тип брачности, который предполагал более позднее и не всеобщее вступление в брак.

В XIX веке, когда снижение смертности в Европе ускорилось, а вместе с этим ускорился и рост населения, включился миграционный механизм, роль своеобразного клапана сыграла эмиграция за океан. Благодаря исходу избыточного населения из Европы, за ее пределами возникли новые государства, прежде всего США, заселилась Северная Америка, Австралия, Новая Зеландия. Миграция как один из способов поддержания равновесия в пределах определенной территории существует и сегодня.

Однако когда продолжающееся снижение смертности приобрело всеобщий и необратимый характер, стало ясно, что первых трех регуляторов недостаточно, понадобилось включение четвертого регулятора, к которому прежде почти не прибегали, — намеренное снижение рождаемости. Это имело очень серьезные последствия.

Важно отметить, что высокая смертность задавала некий культурный порядок — традиционные нормы, религиозные и нравственные предписания, регулировавшие демографическое поведение людей. Именно она диктовала повсеместное конвергентное развитие принципов социальной жизни, которые регулировали производство и выхаживание потомства и обеспечивали непрерывность поколений. Несмотря на мировое многообразие культур, все они покоились на общих основаниях: брак должен быть всеобщим и пожизненным, женщина в первую очередь — продолжательница рода, большое число детей рассматривалось как божье благословение, а всякое вмешательство в процесс прокреации осуждалось. Данные нормы охраняли высокую рождаемость, без которой человечество было бы обречено на вымирание.

Однако в условиях высокой смертности высокая рождаемость вовсе не означает многодетности. Представление о многодетности традиционной семьи, вообще говоря, миф, результат подмены понятий, когда число детей отождествляется с числом рождений без учета смертности. Но смертность вносила большие коррективы в фактическое число детей в семье, на том и держалось равновесие. Медленный рост населения, иногда чередующийся с его сокращением, свидетельствует о конечной малодетности супружеских пар на протяжении столетий. К концу ХVIII века, века Зюсмильха, население планеты не достигло 1 миллиарда человек — таков итог размножения людей на Земле за несколько десятков тысячелетий. Он означает, что каждое следующее поколение по численности почти не отличалось от предыдущего, на смену «средней» родительской паре приходило чуть больше, чем два ребенка. В XVIII веке шведский статистик П.-В. Варгентин утверждал, что римский закон, дававший привилегии родителям трех взрослых детей, мог бы быть применим лишь к немногим жителям Швеции. Описывая жизнь русских крестьян в конце XVII — начале XVIII века, современный российский автор отмечает: «Число детей редко превышало шесть человек. Естественно, что встречались семьи и с большим числом детей — от 7 до 11, но таких было совсем немного — около 2%. Наиболее же характерны семьи, имеющие одного – трех детей: у монастырских крестьян их 71,8%, а у помещичьих — 67,7%»*.

В европейских странах опасность первой почувствовала семья. Превращение многодетности из редкого и исключительного феномена в массовое явление породило множество непривычных проблем, прежде всего в верхних слоях европейского общества, в среде аристократии и буржуазии: опасность дробления наследства, недостаток земельных наделов, невозможность сохранить привычный уровень достатка. Постепенно озабоченность непосильной многодетностью распространилась на крестьянское и городское население, заставляя семью искать пути возврата к прежней малодетности, демографическое поведение все большего числа семей стало меняться в сторону сознательного ограничения числа рождений.

Массовое снижение рождаемости началось во Франции, а с конца XIX века распространилось на другие европейские страны. То, что Франция стала первопроходцем, было следствием Французской революции, сломавшей механизмы культурного регулирования и подорвавшей авторитет церкви. Во Франции более не существовало культурных барьеров и ограничений на изменение поведения. Но революция лишь облегчила перемены, но не была их причиной, менять демографическое поведение надо было всем. Над низкой рождаемостью французов какое-то время потешалась вся Европа, обидным образом намекая на их неспособность к воспроизводству. У Ильи Эренбурга есть роман 20-х годов, который называется «Трест Д.Е.». Д.Е. означает «Даешь Европу!». В нем как раз описана Франция того времени, когда зачатие ребенка превращалось в национальный праздник. Немцы же просто говорили, что французы каждые несколько лет проигрывают Германии одну дивизию. Однако после Первой мировой войны демографические различия в Европе исчезли. Сегодняшняя Франция — страна с самой высокой рождаемостью в Европе, Германия — с одной из самых низких, хотя различия между всеми европейскими странами невелики — десятые доли ребенка в расчете на одну женщину. В конце ХХ века в большинстве развитых стран женщины в течение жизни рождали в среднем менее двух детей.

В конце XIX века опасения многодетности докатились до России. Вот, например, размышления на эту тему Долли Облонской из романа Л. Толстого «Анна Каренина»: «И все это зачем? Что ж будет из всего этого? То, что я, не имея ни минуты покоя, то беременная, то кормящая, вечно сердитая, ворчливая, сама измученная и других мучающая, противная мужу, проживу свою жизнь и вырастут несчастные, дурно воспитанные и нищие дети…  Так что и вывести-то детей я не могу сама, а разве с помощью других, с унижением. Ну, да если предположим самое счастливое: дети не будут больше умирать, и я кое-как воспитаю их. В самом лучшем случае они только не будут негодяи. Вот все, чего я могу желать. Из-за всего этого сколько мучений, трудов... Загублена вся жизнь!».

В России снижение рождаемости наблюдалось на протяжении почти всего ХХ века. Лишь в самом начале века она была еще очень высокой. После военного спада и окончания Гражданской войны рождаемость у крестьянского населения на какое-то время вернулась к довоенному уровню, но ненадолго. С конца 20-х годов, когда стали разворачиваться все главные события — индустриализация, коллективизация и так далее, — началось необратимое падение рождаемости. Поколение женщин, родившееся после1910 года и вступившее во взрослую жизнь в конце 1920-х, себя уже не воспроизводило. А через несколько десятилетий Россия не просто сравнялась с европейскими странами и США по показателям рождаемости, но в большинстве случаев опустилась ниже их.

Переход от прежнего равновесия высокой смертности и высокой рождаемости к новому равновесию низкой смертности и низкой рождаемости вовлек человечество в поиск новых норм демографического поведения. Поиск велся стихийно, но так или иначе поставил под сомнение главную традиционную норму — культурный запрет на свободу прокреативного выбора, то есть на регулирование родителями числа детей и сроков их рождения. Норма подвергалась постепенной эрозии и в конце концов исчезла совсем. Всеобщий запрет на намеренное ограничение числа рождений сменился его всеобщим распространением, ставшим культурно приемлемым и даже рекомендуемым. Вопрос же о способах регулирования решился в пользу так называемого планирования семьи с помощью противозачаточных средств, хотя до сих пор параллельно используются и такие архаичные методы регулирования численности потомства, как аборт. Контроль за рождаемостью стал вторым главным этапом демографического перехода.

О том, чем чревата неконтролируемая рождаемость в условиях низкой смертности, можно судить по глобальному демографическому взрыву: за короткий период население Земли достигло 7 миллиардов человек, увеличившись за последние 60 лет на 4,6 миллиарда, — и рост продолжается. Демографический взрыв, хотя и глобален по последствиям, продолжается не повсеместно, а в той части мира, где по-прежнему господствуют нормы демографического поведения эпохи «божественного порядка» Зюсмильха. В основном это развивающиеся страны. Здесь стремительное снижение смертности с помощью перенесенных с Запада медицинских технологий мгновенно отозвалось на динамике численности населения, обострив и без того сложные экономические, социальные, экологические проблемы. Поэтому снижение рождаемости в развивающихся странах стало, хотя и не сразу, первостепенной заботой уже не семей, а правительств. Успешную демографическую политику, направленную на снижение рождаемости, демонстрирует, например, Ближний Восток, который ошибочно представляется многим цитаделью высокой рождаемости. В середине прошлого века в ближневосточном регионе лишь Израиль отличался относительно низкой рождаемостью. За последние 60 лет большинство стран региона переместились из зоны суммарной рождаемости 6–7 детей на одну женщину в зону 2–3 рождений и сегодня имеют более низкую рождаемость, чем Израиль. Самый низкий уровень рождаемости в этой группе стран показывают Ливан и Иран. Особенно интересен пример Ирана, исламского государства, где планирование семьи получило широкое распространение под влиянием властей. По сути, Иран сделал то же, что Китай, но другим способом: использовал возможности религиозной мобилизации и авторитет исламских религиозных деятелей. Традиционного прокреативного поведения более не существует ни в Иране, ни в большинстве арабских стран, его последним прибежищем остается тропическая Африка, но и там оно едва ли надолго.

С того момента, как внутрисемейное регулирование деторождения с помощью методов планирования семьи получило культурную санкцию, начался третий этап демографического перехода человечества, связанный с трансформацией института брака и семьи. Этот этап несет неизбежные перемены для всей системы организации частной жизни, казавшихся незыблемыми форм брака и семьи, внутрисемейных отношений, половой и семейной морали. Он затрагивает огромный пласт культуры, связанный с экзистенциальными вопросами рождения, смерти, любви, привязанности, преданности.

Центром решения этих вопросов на протяжении тысячелетий была именно семья, в основе которой лежало единство трех видов демографического поведения — сексуального, матримониального (связанного со вступлением в брак) и прокреативного (связанного с рождением детей). Теперь их единство нарушено; обособившись, три вида поведения живут своей жизнью, растаскивая по частям единые прежде функции семьи. Более того, теперь триединство, освященное религиями и опытом прошлого, не просто не нужно, но даже опасно. И все культуры оказываются перед вопросом, как перестроиться таким образом, чтобы выработать культурную регламентацию новых форм поведения, адекватную требованиям времени. Ведь культура вообще в огромной степени строится вокруг отношений мужчины и женщины, родителей и детей (Король Лир и Отец Горио), любви, брака, обязательств — все это всегда находится в центре внимания литературы и искусства, в том числе и близкой нам европейской и русской классики, особенно XIX века. Когда наступают перемены, они наталкиваются на сильное консервативное противостояние, но рано или поздно жизнь берет свое. Викторианская Англия вошла в историю как пример ханжеского консервативного отношения к сохранению устаревавших норм семейной морали, но потом об этих нормах забыли. Это вовсе не означает, что англичане стали аморальными, — просто мораль стала иной.

Человечество вступило в полосу обусловленной демографическими переменами культурной трансформации, постепенно и тяжело преодолевая инерцию прошлого, вырабатывая новые институциональные формы и новую культурную регламентацию частной жизни. Поиск ведется единственным возможным в таких случаях методом — методом проб и ошибок, отбора наиболее конкурентоспособных, эффективных форм и норм. Когда в 60–70-х годах XIX века совершилась так называемая вторая контрацептивная революция, казалось, главное уже произошло, и супружеская семья с планируемым небольшим числом детей пришла на смену сложной многопоколенной семье прошлого. Однако сегодняшний день поставил под сомнение устойчивость и этой формы. Обособившись от сексуального и прокреативного, матримониальное (брачное) поведение дифференцируется — появляются новые варианты организации личной жизни человека, единственно дозволенной формой которой ранее считался «стандартный», официально признанный государством и (или) церковью пожизненный брак, соединявший воедино социально-экономическое обустройство, секс и производство потомства. Прежний малоподвижный брак, похожий на жесткий футляр, в который раз и навсегда втиснута личная жизнь, перестал удовлетворять человека, с детства привыкшего к разнообразию и динамизму современных городских обществ. Сегодняшний человек повысил избирательность в поиске долговременного партнера в супружестве, но понизил требования к кратковременным сексуальным партнерам, связи с которыми воспринимаются как подготовка к браку. Подобная стратегия совершенно несвойственна для традиционной семьи, которая не признавала права на ошибку: брак заключался в молодом возрасте раз и навсегда, часто не по воле или даже против воли будущих супругов.

Перемены многоплановы: сокращается доля людей, никогда не состоявших в браке, растет число разводов, увеличивается  доля  нерегистрируемых  браков, меняется возраст вступления в первый брак и рождения детей, причем то и другое то «молодеет», то «стареет». Обособление сексуального поведения от прокреативного повысило его самоценность и гедонистическую составляющую союза мужчины и женщины. Он становится более интимным, в одних случаях — более глубоким, в других — поверхностным, но всегда не слишком требующим внешнего, официального, оформления «брачных уз». Теперь браки могут быть сознательно бездетными, малодетными или многодетными. Брачные партнеры, зарегистрированные или нет, нередко имеют детей от разных браков, а поскольку развод обыкновенно не препятствует детям поддерживать отношения с обоими родителями, они часто ощущают себя членами двух семей. Таким образом, поиски идут не только по оси «брачные партнеры», но и по оси «родители — дети»; отделение биологического родительства от социального перестает быть экзотикой, размывается или трансформируется само понятие родительства.

Как видим, снижение рождаемости повлекло перемены, гораздо более глубинные и многообразные, чем может показаться на первый взгляд. «Стандартный» брак, органично встроенный в прежний «божественный порядок», подвергся сильной эрозии, и, похоже, возврата к традиционной семье уже не будет. Либерализация семейных нравов, гибкость морали — признаки новейших перемен, которые плохо вписываются в тысячелетние нормы человеческого общежития. Везде, где такие перемены дают о себе знать, они нередко воспринимаются как свидетельства тяжелого кризиса не только семьи, но и всего общества. Порожденные им социальные проблемы — падение рождаемости, старение населения, нестабильность брака, внебрачные рождения, искусственные аборты — вызывают критику и создают напряжение в обществе. Но не будем забывать и о приобретениях демографического перехода, к которым относятся расширение свободы выбора для мужчины и женщины в семейной и социальной сферах, равенство партнеров, большие возможности для контактов между поколениями и самореализации. Сторонникам происходящих с семьей перемен нельзя отказать в праве на поиск, который они ведут на свой страх и риск. Их поиск приводит к появлению совершенно новых установлений и правил частной жизни, и пока нельзя сказать, имеют ли они окончательный или промежуточный характер. Совокупность происходящих с семьей перемен голландский демограф Дирк ван де Каа и бельгийский демограф Рон Лестег назвали вторым демографическим переходом. Мы знаем, от чего ведет этот переход, но пока не знаем к чему.

Окончание эпохи «божественного порядка» привело к потрясениям и на глобальном уровне. Выше я отмечал, что демографический переход в разных странах и регионах мира происходит неравномерно. Отставание снижения рождаемости от снижения смертности привело к глобальному демографическому взрыву. Согласно прогнозу ООН, он должен завершиться во второй половине XXI века, к этому времени соотношение демографических масс крупных регионов мира сильно изменится. Ожидается, что к 2050 году из нынешних крупнейших стран мира позиции в первой «двадцатке» по численности населения сохранят лишь США, Россия и Япония. Их опередят Индия, Китай, Пакистан, ряд других стран, которые к тому времени будут обладать намного большей, чем сейчас, экономической и военной мощью.

Но уже сейчас население развивающихся стран образует огромный «навес» над развитыми странами, что оборачивается растущим миграционным давлением на них. Количественные и структурные изменения, происходящие с трудоспособным населением стран Севера и Юга, одних ставят перед необходимостью прибегать к миграционным источникам пополнения рабочей силы, других — перед необходимостью эмигрировать в поисках рабочих мест. По оценке Всемирного банка, сейчас за пределами страны рождения проживают 216 миллионов человек, что составляет 3,2% от численности населения мира. Для сравнения: все население мира, в эпоху Великого переселения народов IV–VII веков сформировавшего население современной Европы, составляло 200–210 миллионов человек. Крупномасштабные миграции ведут к значительным изменениям политической, этнокультурной, конфессиональной карты мира. Жители развитых стран опасаются негативных перемен, и эксперты ООН обещают совершенно нереалистичное сокращение иммиграции в развитые страны вплоть до ее полного прекращения. Процесс массовых миграций с Юга на Север, ведущий, в том числе в результате неодинаковой рождаемости местного и пришлого населения, к изменению состава населения принимающих стран, к новому разнообразию или даже замене коренного населения, английский демограф Дэвид Коулмэн назвал третьим демографическим переходом. Но, по сути, он является результатом цепной реакции, запущенной снижением смертности. И, конечно, ее последствия только миграцией не ограничатся.

«Божественный порядок в изменениях рода человеческого, подтверждаемый его рождениями, смертями и размножением», о котором совсем недавно, в середине XVIII века, Зюсмильх писал как о чем-то незыблемом, вдруг обернулся огромными демографическими трансформациями, изменившими семью и характеристики человечества на глобальном уровне.

Жан Тэнгли. Балуба. 1961Жан Тэнгли. Балуба. 1961–1962