Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Наука и общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Личный опыт

Наш анонс

Nota bene

Верховенство права

Гражданское общество

№ 2-3 (65) 2014

Законотворчество как политический процесс


Екатерина Шульман. Законотворчество как политический процесс. М.: Московская школа гражданского просвещения, 2014. — 184 с.

Каковы природа и институциональные механизмы законотворчества? Как их толковали философы прошлого и видят классики современной политической науки? Почему количество законов и скорость их изменения отнюдь не отражают качества правовой среды и эффективности власти? Какие особенности политико-правовой реальности позволяют говорить о симптомах деградации законотворчества в России? Что, по мнению автора, способно реанимировать законодательный процесс, в том числе и в парламенте?

Эти и многие другие сложные вопросы анализирует в своей книге Екатерина Шульман, кандидат политических наук, специалист по проблемам законотворчества. На основе обширного отечественного и зарубежного материала, а также опыта работы в Государственной думе автор реконструирует динамику российского законотворчества за последние пятнадцать лет, раскрывает его суть, политическое содержание, проблематику.

Книга может быть использована как пособие для изучения теоретических основ и практик правотворчества в современной России.

ВВЕДЕНИЕ

Процесс, происходящий между рождением законопроектного замысла и превращением его в обязательное для исполнения всеми гражданам правило, неизменно привлекает внимание наук, занятых изучением человека и общества. Законотворчество, являющееся одной из центральных функций государственной власти и одновременно концентрированным выражением разнонаправленных социально-политических интересов, традиционно рассматривается правовой и политической наукой. При этом в центре внимания исследователей находится не только конечный продукт законотворческого процесса — законодательная новация (являющаяся преимущественно предметом правового анализа), но и сам процесс разработки, согласования и обсуждения законопроектов — процесс по природе своей политический.

Вопрос о том, кому преимущественно должно принадлежать право законодательной инициативы — или, шире, кто может являться наилучшим, наиболее эффективным автором и разработчиком новых законов, приобретает в этой связи актуальность на любом этапе развития конституционной системы той или иной страны. Поскольку законотворческие полномочия очевидным образом позволяют влиять на структуру и деятельность всей системы государственного управления, проблема нахождения баланса между законодателем и исполнителем и достижения нужного равновесия в их постоянном влиянии друг на друга всегда будет интересовать как теоретиков, так и практических государственных деятелей.

Любая реформа, требуемая обществом или декларируемая государственной властью, верифицируется как действительное намерение, план, программа государственной власти через принятие релевантных государственных решений. По принятой в политологии классификации, государственные решения носят законодательный или нормативный характер1. При всей важности публичных высказываний, выступлений в средствах массовой информации и прочих посылаемых обществу и элитам сигналов определяющим отличием государственного решения от медийного фантома, является его законодательная и нормативная обеспеченность. У государственной власти не так много способов проявить себя вовне, базисно они сводятся (если рассматривать мирное время, вне чрезвычайных ситуаций) к законодательным и кадровым изменениям — принятию новых законов и назначению новых людей.

Являясь точкой сосредоточения разнонаправленных политических воль и приложения разнообразных общественных интересов, законотворчество, представляющее собой в наиболее чистом и наглядном виде инструмент создания и перераспределения властного ресурса, всегда будет обладать политической актуальностью и находиться в центре публичного внимания. Распространенное убеждение, что общественность не интересуется работой законодательного органа, парадоксальным образом сочетается с тем фактом, что при всяком нарушении действующего политического консенсуса вторым предметом обсуждения — после персонального состава органов власти — делается возможность и необходимость тех или иных законодательных новаций и реформ деятельности законодательного органа.

В истории российского парламентаризма последних десяти лет ограничения, накладываемые на законотворческий процесс, носили как правовой (регламентный), так и неформальный характер. Процесс этот, приведший к ныне существующему положению вещей в законотворчестве, происходил наиболее интенсивно начиная с 2004 года, чем и объясняется различие в условиях работы и результатах деятельности Государственной думы третьего созыва (1999 – 2003), и последующих четвертого (2003 – 2007) и в особенности пятого (2007 – 2011) созывов.

За прошедшие девять лет, или два полных парламентских созыва, пониманием того, что созданная модель парламентаризма не способствует ни конструктивной, ни эффективной законотворческой деятельности и не в состоянии качественно производить непосредственный продукт законотворчества — законодательный акт, постепенно проникалось как общество, так и властвующая элита, с чьими интересами эта модель также вступила в противоречие.

События конца 2011 года показали, что недовольство неадекватностью правил, по которым происходит политическая борьба в России2, а также несоблюдением даже этих установленных правил со стороны исполнительной, законодательной и судебной властей3 сконцентрировалось вокруг результатов выборов в высший законодательный орган и напрямую касается необходимости изменений политических и правовых рамок законотворчества.

Вопросы политических условий, в которых осуществляется законотворческий процесс, находятся и будут в обозримом будущем находиться в фокусе внимания как властвующей элиты, так и всех видов СМИ, а также активной части общества, получившей в последние годы возможность публичного высказывания посредством новых форм информационного обмена (социальных сетей, свободных сетевых медиа). Речь идет именно о проблематике, находящейся в центре нашего исследования, — о соотношении правовых и политических рамок, в которых проходит законотворческий процесс, и результатов этого процесса, о причинах, ходе и итогах трансформации этих рамок, об их влиянии на законодательный итог совместной работы исполнительной и законодательной власти.

Очевидно, что всякую регламентированную публичную деятельность, в том числе и создание и легитимизацию новых законов, наиболее естественно рассматривать с правовой точки зрения. Именно изложению и толкованию нормативных актов, регулирующих эту сферу, и посвящен максимальный объем научной литературы по данному вопросу, предложенный именно юристами4. Для авторов, представляющих политическую науку, свойственны попытки сравнить текущую российскую ситуацию с западными аналогами, доказать, что нынешний этап развития российского парламентаризма либо соответствует международным стандартам, либо отклоняется от них5.

Каким именно образом происходит согласование интересов в законотворческом процессе, если парламент формируется в условиях все менее явной политической конкуренции и функционирует в режиме все меньшей публичности? К кому переходит функция согласования интересов, если политическая дискуссия очевидным образом уходит из сферы компетенции парламента? Ответ на эти вопросы может дать анализ и более четкое понимание политической природы законотворческого процесса.

Поскольку механически расчленить этот процесс на правовую и политическую составляющие невозможно, в книге будут освещены и юридические вопросы. Однако цели работы требуют сосредоточения именно на политической компоненте — которая, в отличие от правовой, в силу своей природы не может быть полностью отражена в правоустанавливающих и регламентирующих документах и которой, несмотря на значительный корпус научных трудов по этой и смежным темам, не уделяется в России достаточно внимания.

4. ЭФФЕКТИВНЫЙ ПАРЛАМЕНТ И ЭФФЕКТИВНОСТЬ ЗАКОНОТВОРЧЕСТВА

Что такое эффективное законодательство

Прежде чем перечислять факторы, влияющие на законотворческую деятельность как парламента, так и системы власти в целом (поскольку очевидно, что законотворчество если и концентрируется в своем наиболее публичном проявлении в парламентских стенах, то не ограничивается ими), рассмотрим само понятие продуктивности, или эффективности, законотворческой деятельности. Этот термин (точнее, ассоциированный с данной тематикой набор терминов) весьма неоднозначен: в правовой и политологической литературе говорится как об эффективности законодательства, так и об эффективности законотворчества, законотворческого процесса и эффективности парламента/парламентской работы в целом121. Теоретические вопросы эффективности законодательства в достаточной мере разработаны правовой и политической наукой начиная с пятидесятых годов предыдущего столетия. Отметим в этом направлении достижения теории правового инструментализма122, а также подход к эффективности принятия решений, использующий математические разработки теории игр (такой подход, в частности, разделяется политологической школой Public choice — общественного выбора). Использование количественных методов при изучении влияния игроков, участвующих в принятии коллективных решений, имеет уже более чем полувековую историю.

Так, еще в 1954 году Л. Шепли и М. Шубик разработали индекс, позволяющий оценивать влияние участников при принятии коллективных решений. Их работа имела большое значение для развития теории игр, однако не получила такого общественного резонанса, как работа Дж. Банцафа, где доказывалось, что общепринятое представление о наличии строгой зависимости между числом депутатских мест, которыми располагает партия, и ее влиянием в парламенте ошибочно123.

Не углубляясь в теоретические положения, стоящие за термином «эффективность закона», как он понимается в правовой науке, отметим, что в российском и европейском (американском) понимании и применении этого термина имеются определенные различия. Вот мнение профессора В.Б. Исакова: «В российской традиции слово «эффективность» понимается более широко, примерно так, как в Европе понимают оценку законов. В европейской традиции эффективность — один из элементов оценки. В российской научной — широкая категория, которая охватывает разные аспекты эффективности»124.

Англоязычные исследования, в которых анализируется эффективность того или иного принятого законодательства, обычно исходят из вполне логичного предположения, что эффективное законотворчество есть то, которое приводит к принятию закона, решающего поставленную в нем социальную и экономическую проблему. Например, исследование эффективности законодательства против вождения в пьяном виде или ужесточения мер ответственности за нарушение правил техники безопасности будет измеряться сравнением частоты случаев аварий с участием пьяных водителей или несчастных случаев на производстве до принятия закона и после вступления его в действие125.

Особенно популярны такие исследования эффективности в области уголовного законодательства, а также любого рода запретительных мер — что вполне понятно. Достаточно легко проследить, как сказывается, например, запрет абортов на рождаемости или увеличение сроков тюремного заключения за то или иное преступление на числе преступлений. Однако не все законодательство носит линейный запретительный характер. Сложнее проследить эффект (и, следовательно, эффективность) комплексного законодательства, такого как Трудовой или Гражданский кодекс, или закон о валютном регулировании и валютном контроле.

Вот пример того, как российский исследователь-практик, связанный непосредственно с парламентской работой, формулирует сложность комплексного подхода к проблеме законодательной эффективности: «В теоретическом анализе и практическом измерении нуждается эффективность, во-первых, системы правового воздействия в целом, во-вторых, системы нормативного юридического воздействия (правового регулирования в собственном смысле этого слова) и, в-третьих, системы юридического воздействия с помощью индивидуальных актов. <…> Показателем эффективности нормативного регулирования правоприменение служит и в том отношении, что характеризует средства, избираемые законодателем для полного осуществления своей воли. <…> В самом широком смысле эффективность закона включает в себя результативность действия всех средств, призванных обеспечить достижение его целей»126.

Попытку связать эффективность законодательства с его влиянием на состояние общественных отношений в целом мы видим в тех критериях, которые используются Институтом законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ (Отдел мониторинга законодательства), и применяются также Советом Федерации при оценке результативности своей деятельности: «Наиболее эффективным считается законодательство, обеспечивающее максимально возможную реализацию одних прав человека при минимальном ограничении других. <…> С учетом сказанного под эффективностью действия законодательного акта следует понимать степень соответствия уровня конфликтности регулируемых им отношений оптимальному уровню конфликтности в той или иной сфере общественной жизни. Такое определение поддается эмпирической верификации, то есть понимаемая таким образом эффективность нормы может быть выявлена и измерена в процессе эмпирического социологического исследования»127. Как видим, указанный подход рассчитывает в качестве своего методологического базиса на социологические исследования, отдавая должное той комплексности влияния закона на общество, которое и делает сомнительной возможность любого линейного расчета эффективности законодательства.

Какой парламент лучше работает

Какой парламент является более эффективным, а какой менее, как можно объективно оценить его работу? Логично было бы предположить, что эффективным законотворческим процессом является тот, который имеет результатом принятие и вступление в действие эффективных (решающих поставленную задачу) законов.

Если брать критерии эффективности собственной работы, используемые, например, Государственной думой, то станет видно, что в качестве достижений в организации законотворческого процесса указывается количество принятых законопроектов (при этом особое внимание обращается на правительственные и президентские инициативы); скорость рассмотрения законопроектов; избавление законопроектной базы от устаревших и «зависших» проектов путем их отклонения; снижение количества законов, отвергнутых Советом Федерации и/или президентом; рост процента выполнения программы законопроектной деятельности на сессию, особенно в части первоочередных законопроектов, которые, в свою очередь, чаще всего бывают инициированы президентом и правительством128. Такого  рода  подход  может  показаться  механистичным,  поскольку Государственная дума оценивает свою работу исходя из того, насколько быстро она выполняет поручения исполнительной власти и реализует собственные плановые документы. Но, с другой стороны, этот метод оценки, при всей его упрощенности, позволяет адекватно оценить не столько уровень эффективности парламента (если понимать этот термин во всей его смысловой глубине), сколько уровень работоспособности парламентского администрирования — рациональность планирования, налаженность документооборота, уровень фракционной, комитетской и общей депутатской дисциплины.

Эти факторы не следует недооценивать — именно недостаток такого рода организационных навыков в большей степени, чем оппозиционный настрой депутатов (как обычно полагают), сделал думы  первых двух созывов практически неработоспособными (несмотря на прохождение в этот период некоторых важных законопроектов, таких как первые части Гражданского кодекса и новый Уголовный кодекс), и привел к росту так называемого указного законотворчества129.

За исключением ситуаций экстремальной политической поляризации, подобных сложившейся в России в 1992 – 1993 годах, законодательная власть всегда готова сотрудничать с властью исполнительной. Более того, их сотрудничество неизбежно и исходит из самой природы взаимных конституционных отношений. Поэтому «оппозиционный настрой» как таковой редко выступает существенным препятствием парламентской работе. Гораздо чаще таким препятствием становятся накладываемые исполнительной властью ограничения на публичность, свободу и вариативность законотворческой деятельности. Такое «линейное» понимание законотворческой эффективности как способности доводить законопроекты до стадии окончательного принятия не является отечественной спецификой. Оно встречается, например, в многочисленных американских исследованиях эффективности конгресса или сената в целом, президентской власти как инициатора законопроектов, а также отдельных парламентариев как законодателей130. Такого рода подход производит уместное впечатление применимо к индивидуальному законодателю — «успешным депутатом» логично назвать того, кто сумел довести до принятия максимальное количество инициированных им/ею законопроектов.

Интересно, что в Великобритании, где отношения исполнительной и законодательной властей не носят дуалистического характера, такие исследования принимают несколько иные формы, чем в американской политической науке131.

Авторы работы «Законодательная эффективность в конгрессе», ссылаясь на классиков американской политологической мысли, пишут: «Политологи давно полагали, что такие критерии, как эффективность и способность достигать цели, важны для понимания законодательной политики. Трумэн, например, рассуждает, как эффективность опытных законодателей влияет на парламентскую повестку в целом, создавая «собственных последователей, когда менее знающие или более занятые члены будут следовать за искусным ветераном». Американский политолог Ричард Фенно отмечает, что законодательная эффективность служит одним из аргументов в предвыборной рекламе, и как «до возможного предела — даже если для этого потребуется некоторое усилие воображения — члены парламента будут изображать себя как успешных законодателей на встречах со своими избирателями. <…> Естественно было бы предположить, что способность законодателя результативно проводить свои проекты по руслу законотворческого процесса будет иметь прямое влияние на то, в какие коалиции он вступает, на устойчивость его электорального положения и на успешность его продвижения к высшим должностям»132.

Применительно к исполнительной власти, по принципу разделения властей не имеющей непосредственных законодательных полномочий, такой подход выглядит еще более логичным — эффективность правительственного законотворчества состоит в способности провести свой проект через парламент. В западной политологии встречается довольно много работ, посвященных сравнительной эффективности (понимаемой в этом смысле) правительств при парламентской и президентской политических системах, опирающихся на устойчивое большинство и на широкие парламентские коалиции.

Вот характерный пример такого рода рассуждений: «Правительство меньшинства (при президентской системе правления. — Е.Ш.), сумевшее заручиться поддержкой большинства в парламенте, должно быть законодательно эффективно. Причина тому — не некий недостаток в коалиционном способе правления, а успешные компромиссы при распределении постов и выработке направлений государственной политики. Однако при президентской системе правительства, встречающиеся в парламенте с враждебным большинством, не смогут провести свои законы. Таким образом, мы видим, что правительства меньшинства вполне эффективны законодательно, но при президентской республике их эффективность ниже, чем при парламентской»133.

По этой логике, российская исполнительная власть последние десять лет является сверхэффективной законодательно — практически все ее легислатурные предложения находят одобрение в парламенте. Согласно данным АСОЗД, из 589 внесенных правительством за все время работы Государственной думы законопроектов (включая ратификации международных договоров) было по различным причинам снято с рассмотрения — в том числе в связи с отзывом самим инициатором и отклонением президентом — 34 законопроекта, а отклонено палатой 14134.

Если такого рода подход — назовем его прагматическим — находится на одном краю спектра научных мнений, то на другом мы видим концепцию, согласно которой эффективность парламента состоит не столько в исполнении им своих законодательных функций, сколько в его способности сдерживать и контролировать исполнительную власть и влиять на проводимую ею политику — в том числе и законотворческими методами135.

Может ли государство быть эффективным

Рассматривая вопрос парламентской эффективности во всей его полноте и сложности, следует учитывать следующие два обстоятельства: законотворческий процесс не ограничивается рамками парламента; и функции парламента не сводятся к обеспечению законотворческого процесса.

В целом термин «эффективность», чрезвычайно популярный последние несколько лет при описании существующих или желательных действий государственный власти, пришел в политический дискурс из экономической теории. Под эффективностью понимается такое состояние экономики, при котором уже невозможно осуществить какие-либо изменения в пользу одного лица либо группы лиц, не ухудшив положение другого лица либо группы лиц; а также входные ресурсы, которые используются наиболее эффективно (эффективность производства), а результат обеспечивает максимально возможную полезность для потребителей (эффективность распределения ресурсов)136. Это так называемая эффективность (оптимум) по Парето — развернутый вариант понимания собственно эффективности, общепринято обозначающей показатель выпуска товаров и услуг в расчете на единицу затрат (капитала, иных производственных ресурсов)137.

Насколько применим этот термин в целом к деятельности органа государственной власти, не производящей никакого осязаемого продукта и использующей в своей работе ресурсы, не поддающиеся математическому исчислению? На самом общем уровне можно сказать, что плодом деятельности государственной власти в целом и ветвей ее в частности является не достижение какой-то конкретной цели, а поддержание устойчивого гражданского мира, обеспечение свободного и по возможности ненасильственного развития общества согласно тем естественным законам, по которым оно живет. Привнесение же в политический дискурс понятий, заимствованных из сферы производства и бизнеса, при всей их внешней выразительности и привлекательной простоте, является признаком линейного мышления, упрощающего те сложные явления, с которыми имеет дело политика.

Corruptissimarepublicaplurimaeleges (Чем хуже правление, тем больше законов)

Применительно к законотворчеству достаточно очевидно, что принятие большого числа новых законов с большой скоростью само по себе не является общественным благом. Более того, общественный интерес скорее состоит в поддержании, насколько это совместимо с меняющимися потребностями социума, правовой стабильности. Сама же законодательная реформа привносит элемент нестабильности в деятельность правоохранительной и судебной системы и подвергает риску безопасность экономических субъектов и граждан, от которых требуется следить за непредсказуемо меняющейся правовой средой.

На более общем уровне любое регуляторное изменение дает административным органам дополнительную возможность вмешиваться в жизнь общества. Даже новый закон об ограничении полномочий того или иного органа власти, будь он принят, потребует дополнительных властных усилий по его внедрению, мониторингу исполнения и наказанию нарушителей. «Количественное богатство правовых положений есть признак слабости права», — заметил немецкий правовед Рудольф фон Иеринг138. Собственно, это повторяет классическую мысль Тацита: «Ибо последующие законы, хотя и бывали порою направлены против преступников, чаще, однако, проводились насильственно, среди раздоров между сословиями, для достижения недозволенных почестей, для изгнания знаменитых мужей или в других злонамеренных целях. <…> И тут начали появляться указы, относившиеся уже не ко всем, но к отдельным лицам, и больше всего законов было издано в дни наибольшей смуты в республике»139.

Всемирный банк в своих показателях, используемых для анализа институционального развития стран, считает частоту изменения законодательства негативным фактором при подсчете индексов верховенства права. Индексы верховенства права (rule of law index), как и показатели качества регулирования (regulatory quality) и индекс эффективности исполнительной власти (government effectiveness), составляемые Всемирным банком, показывают, что увеличение числа законов ведет обычно к нестабильности правового поля (низкий уровень верховенства права), к понижению качества регулирования и неэффективности правоприменения140.

В России с 1997 по 2011 год было принято 80 новых редакций (поправок, получивших статус федерального закона) Уголовного кодекса и с 2002 года — 40 версий Гражданско-правового кодекса141. Как замечают российские исследователи, «законотворческая активность российских парламентариев обесценивает закон: чем больше в закон вносится редакций и правок, тем меньше он вызывает уважения со стороны как правоприменителей, так и субъектов правоотношений, поскольку уважение к источнику возникает тогда, когда в нем заложен принцип устойчивости и противостояние конъюнктуре и веянию времени»142.

Вспоминая уже цитированную мысль Монтеня о том, что «не подобает без достаточных оснований менять существующие законы», заметим, что законотворческий процесс, если не понимать его линейно, как процесс производства законов, а политически, как процесс обсуждения и согласования общественно значимых интересов в легальном публичном пространстве, куда более соответствует общественному интересу, чем механическое умножение числа новых законов.

Факторы эффективного законотворчества

В российских условиях оценка успешности или эффективности законотворческого процесса должна учитывать следующее: насколько парламент, как центральный элемент законотворческого механизма, имеет возможность осуществлять свою деятельность свободно, с минимальным количеством внешних и внутренних ограничений, с доступом к таким внешним ресурсам, как независимая экспертиза, внимание медиа, общественное мнение.

Перечисленные факторы — независимость, свобода от излишних политических и регламентных ограничений, участие внешних экспертов, транспарентность — являются ключевыми для достижения успешного законодательного результата. Под ним, в свою очередь, понимается принятие правовой новации, в максимальной степени отвечающей интересам всех заинтересованных сторон и не требующей немедленной корректировки и уточнения в виде очередных поправок или написания большого числа разъясняющих и сопровождающих документов.

Выделим факторы эффективности законотворческой деятельности, необходимые для сравнительного анализа деятельности парламентских созывов. Поскольку, как было сказано выше, количественные параметры к законодательному процессу малоприменимы или, будучи применены, уводят в сторону от сути процесса, качественные его характеристики будут даны в описательном виде.

Выделенные факторы эффективности законотворческого процесса являются необходимыми и достаточными, поскольку охватывают процесс на всем его протяжении и характеризуют его ключевые свойства.

Факторы будут перечислены в порядке убывания степени их влияния на ход и результаты законотворческого процесса. При этом следует учитывать, что особенность конструкции политического механизма состоит в том, что выявленные нами факторы являются взаимосвязанными и взаимообусловленными, находясь в прямой и обратной зависимости друг от друга.

Однако ключевым и первым по значимости фактором, повлекшим за собой развитие всех последующих, стало именно изменение принципов формирования законодательной ветви власти путем реформы избирательного законодательства.

При обеспечении названных условий заявленным целям — сохранению гражданского мира и поддержанию естественного развития общества — отвечает не столько сам принятый закон, сколько дискуссия по его принятию, изменению или отклонению. Вполне возможно, что по итогам дискуссии никакого нового закона принято не будет. Тем не менее отвечающий описанным критериям законотворческий процесс следует признать политически эффективным.

ФАКТОРЫ ЭФФЕКТИВНОГО ЗАКОНОТВОРЧЕСТВА

1. Репрезентативность парламента — законодательно обеспеченная возможность различным общественным силам быть делегированными в законодательный орган и наделенными законодательными полномочиями.

2. Независимость парламента от внешнего давления — наличие достаточных законодательно обеспеченных полномочий по самостоятельному принятию законотворческих решений.

3. Независимость и достаточные законотворческие полномочия депутатского объединения и депутата внутри парламента.

4. Создание парламентом пространства мирной дискуссии и легального согласования интересов по общественно значимым темам для сторон, задействованных в обсуждаемых вопросах.

5. Доступ к законотворческому процессу внешних независимых экспертов по обсуждаемым отраслям и вопросам.

6. Транспарентность деятельности парламента для медиа и гражданских наблюдателей.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

Введение

1   См., например: Политология. Изд. 2-е, доп. и перераб. Под общей ред. доктора философских наук, проф. В.С. Комаровского. — М.: РАГС, 2006. — С. 441.

2   См., например: Кириченко Л. Защищенные урной // Коммерсантъ Власть, № 49 (953), 12.12.2011 http://www.kommersant.ru/doc/1832740?stamp=634593261570998101

3   См.: Баданин Р. Силовое влечение // Коммерсантъ Власть, № 49 (953), 12.12.2011 http://www.kommersant.ru/doc/1832741?stamp =634593261691783216

4   Парламентское право России: Учеб. пособие. Под ред. Т.Я. Хабриевой. 2-е изд., перераб. и доп. — М., 2003; Современный парламент: теория, мировой опыт, российская практика. Под ред. О.Н. Булакова. — М., 2005; Гаджимагомедов Г.А., Ивлиев Г.П. Участие Правительства Российской Федерации в законодательной деятельности: Научное издание. — М., 2008 и др.

5   Шувалов И.И. Правительство Российской Федерации в законотворческом процессе. — М., 2004; Буратаева А.М. Парламентская модель партийного доминирования в российской политической системе: Диссертация... кандидата политических наук. — Волгоград, 2007; и др.

4. Эффективный парламент и эффективность законотворчества

121 См., напр.: Оценка законов и эффективности их принятия. Материалы Международного семинара, 16 — 17 декабря 2002 года, г. Рязань. — М.: Издание Государственной Думы, 2003; Зенин И.А. Проблемы общей теории эффективности гражданского законодательства. — М., 2003; Поленина С.В. Качество закона и эффективность законодательства. — М., 1993; Шувалов И.И. Проблема эффективности правотворчества в свете современной политико-правовой теории управления обществом // Журнал российского права. — 2005, № 4.

122 Wintgens Luc J., Thion Philippe, Carly Melanie. The Theory and Practice of Legislation: Essays in Legisprudence, 2005, p. 77.

123 Соколова А.В. Количественные методы оценки влияния участников при принятии коллективных решений / А.В. Соколова // Полития. — 2008, № 4 (51). — С. 152.

124 Исаков В.Б. Теоретические подходы к понятию эффективности закона / Оценка законов и эффективности их принятия. Материалы Международного семинара, 16–17 декабря 2002 года, г. Рязань. — М.: Издание Государственной Думы, 2003.

125  См., напр.: Paul E. Sands. How Effective Is Safety Legislation? // Journal of Law and Economics Vol. 11, № 1 (Apr., 1968).

126 Лазарев В.В. Правоприменительная практика как критерий эффективности закона / Оценка законов и эффективности их принятия. Материалы Международного семинара, 16–17 декабря 2002 года, г. Рязань. — М.: Издание Государственной Думы, 2003.

127 Доклад Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации 2007 года «О состоянии законодательства в Российской Федерации» / Методология изучения эффективности действия законодательства в процессе правового мониторинга. — М.: Совет Федерации, 2008. — С. 528.

128 См., напр.: Информационно-аналитический бюллетень 2000 –2003 гг. Государственная Дума третьего созыва (итоговый). — Издание Государственной Думы, 2003; и дальнейшие годы (http://iam.duma.gov.ru/node/1); см. также отчеты первого вицеспикера Государственной Думы, ответственного за составление и выполнение программы законопроектной работы (http://www.cir.ru/duma/servlet/is4.wwwmain?FormName=ShowResult&QueryID=379 4246&rand=7913 — Морозов; ранее — Слиска)

129 См., напр.: исследование на эту тему: Remington, Thomas F. Law-making and Decree Making in the Russian Federation: Time, Space and Rules in Russian National Policy Making, (with Steven S. Smith and Moshe Haspel). — Post-Soviet Affairs 22:3 (2006), p. 249–275.

130 См.: Volden, Craig; Wiseman, Alan E. Measuring Legislative Effectiveness in Congress / The Ohio State University, October 2008; Volden, Craig; Wiseman, Alan E. Legislative Effectiveness in Congress / The Ohio State University, March 2009; Jos´e Antonio Cheibub; Adam Przeworski; Sebastian Saiegh. Government Coalitions and Legislative Effectiveness Under Presidentialism and Parliamentarism /April 22, 2002; Padró i Miquel Gerard, Snyder James M., Jr. Legislative Effectiveness and Legislative Careers. // Massachusetts Institute of Technology, July, 2004. 22, 2002; Padró i Miquel Gerard, Snyder James M., Jr. Legislative Effectiveness and Legislative Careers. // Massachusetts Institute of Technology, July, 2004.

131 См., напр, работу, исследующую разницу в успешности проведения правительством своих законопроектов в конгрессе США и британском парламенте: Goodin Robert E. The Importance of Winning Big //Legislative Studies Quarterly, Vol. 2, № 4 (Nov., 1977), p. 399–407.

132 Volden, Craig; Wiseman, Alan E. Legislative Effectiveness in Congress / The Ohio State University, March 2009, p. 1–2.

133 Jos´e Antonio Cheibub; Adam Przeworski; Sebastian Saiegh. Government Coalitions and Legislative Electiveness Under Presidentialism and Parliamentarism /April 22, 2002, p. 14.

134 http://asozd.duma.gov.ru/addwork/stat.nsf/ViewFed/C90387C97C097E92C3257930008 0CD9E?OpenDocument.

135 См., напр.: Remington. Thomas F. The Russian Federal Assembly, 1994–2004 // Journal of Legislative Studies. 13:1, 2007.

136  Ногин В.Д. Принятие решений в многокритериальной среде: количественный подход. — М.: ФИЗМАТЛИТ, 2005. — С. 29.

137  Экономический словарь / Отв. ред. А.И. Архипов. — М.: Проспект, 2009.

138  Иеринг Р. Дух римского права на различных ступенях его развития. — СПб., 1875 — С. 34.

139  Корнелий Тацит. Сочинение в двух томах. Том I. Анналы. Малые произведения. — Книга III. 27. — Л.. Наука, 1970. — С. 93.

140 http://databank.worldbank.org/

141  Данные АСОЗД.

142  Право и правоприменение в России: междисциплинарные исследования / Под ред. В.В. Волкова; Примаков Д., Дмитриева А. Стабильность законодательства и законодательная политика в постсоветских и постсоциалистических странах. — М.: Статут, 2011. — С. 78.