Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Горизонты понимания

Зарубежный опыт

Идеи и понятия

Недавнее прошлое

Наш анонс

Nota bene

№ 4 (66) 2014

Эффект колеи

Александр Аузан, доктор экономических наук, декан экономического факультета МГУ

В конце сентября 2014 года на экономическом факультете МГУ им. М.В. Ломоносова был проведен научный симпозиум «Институциональные проблемы долгосрочной социально-экономической динамики», в рамках которого доктор экономических наук Александр Аузан выступил с докладом «Эффект колеи. Проблема зависимости от траектории предшествующего развития: эволюция гипотез». Ниже публикуется сокращенный вариант текста, основанный на этом выступлении.

20 лет тому назад я мечтал написать работу под названием «Парадокс российской бедности» — про страну, в которой есть все, но почему-то нет экономического процветания. Потом экономическая динамика улучшилась, но проблема осталась. И проблема тяжкая, междисциплинарная. Я ее воспринял не от американских экономистов, которые получили Нобелевскую премию за разработку path-dependence problem (проблема зависимости от пройденного пути), а от русских философов конца XIX — начала XX века.

Итак, об истоках проблемы. Назову в этой связи несколько фамилий: марксист Георгий Плеханов, отошедший от марксизма Николай Бердяев, православный философ и историк Георгий Федотов.

В начале XX века, а потом и в иммиграционных работах Федотова и Бердяева волновали фактически одни и те же вопросы. Они фиксировали повторяемость событий в российской истории — реставрацию институтов, постоянное возвращение к ним. Наиболее яркая фраза, характеризующая эту повторяемость, одного из них звучит примерно так: «С февраля по октябрь 17-го года перед восхищенным русским взглядом прошли парадом всевозможные партии и идеи. И что же выбрал русский человек? То, что имел, — царя и державу».

Причины этой повторяемости, колейности русского развития, не позволяющей осуществить необходимые перемены, понимались через специфический характер именно институтов. Русское крепостничество и самодержавие, писал Плеханов, это не аналог феодализма и абсолютизма, а совершенно другие институты, которые понимались и описывались либо через социокультурный тип, как у Георгия Федотова, либо «московитский тип». К сожалению, все это довольно трудно верифицировать без количественной картины. Поэтому так важны были статистические исследования шведского экономиста британского происхождения Ангуса Мэдисона, одного из величайших статистиков, который свел в одну таблицу данные о ВВП на душу населения и ожидаемой продолжительности жизни в разных странах за 200 лет существования статистики, что позволило выявить очень интересные закономерности.

Выглядит это так: есть две основные траектории (назовем их А и В), по которым движутся страны, и их экономики растут, но разными темпами. При этом многолетние показатели роста стран траектории А существенно выше, чем стран траектории B. Есть всего пять стран, которым удалось за XX век сменить траекторию. Это Япония, Южная Корея, Гонконг, Сингапур и Тайвань. О более южных странах стартующей модернизации в Тихоокеанском регионе пока нельзя сказать, что они в состоянии сменить траекторию, надо ждать.

Статистика показывает, что проблема траектории существует. Существует некая гравитация, которая удерживает страны в траектории A или в траектории B. Если оценить качество институтов в странах траектории A, то, несомненно, оно здесь выше. С другой стороны, разные культуры формировались в разное время. Поэтому федотовское объяснение истоков и характера развития социокультурными и ментальными факторами тоже вполне возможно, так как мы видим, что, скажем, католические страны и регионы вошли в поток ускоренного развития позже, чем протестантские. А до этого исследователи отмечали похожий ренессанс в буддийских дальневосточных странах. И все же анализ показывает, что траекторию развития формирует не только религия, а ценности и поведенческие установки. В принципе институциональные и социокультурные факторы тесно связаны, но нужен теоретический анализ механизмов и последствий их взаимодействия.

Этот анализ блестяще осуществил Дуглас Норт, оттолкнувшись от гипотезы Пола Дэвида, связанной с эволюцией технологий. Труд, который принес в 1993 году Нобелевскую премию Дугласу Норту, — обоснование упомянутой гипотезы зависимости от прошлого развития.

Интересна лемма к гипотезе Норта — открытие феномена QWERTY*, изложенное в крайне остроумной работе Дэвида 1985 года «Клио и экономическая теория QWERTY». Работа Дэвида вводит нас в новую экономическую историю — осмысление законов исторической эволюции не на основе теоретических изысканий, гипотез и умозрительных версий, а методами экономико-статистического анализа и математического моделирования.

В связи с работой П. Дэвида с 1985 года было очень много дискуссий, но главное, что гипотеза существует. А это значит, хотя вероятность случайности при выборе значимого технологического или иного решения сохраняется, если выбор сделан и стандарт укоренился, то слишком высокая стоимость новых, более эффективных способов развития потом не позволяет покинуть привычную траекторию. И таких примеров довольно много: не только построение клавиатуры пишущей машинки, но и разная ширина железных дорог в разных странах, левостороннее автомобильное движение и т.д.

Короче говоря, выводы исследования Пола Дэвида Норт расширил до анализа особенностей институционально-исторического развития Англии и Испании, стран Северной и Южной Америки исходя из разных условий институционального выбора. В результате оказалось, что Англия и Испания, которые в XVI веке занимали близкие макроэкономические позиции, к XIX веку резко разошлись. И причиной, похоже, стало то, что налоги в силу различных, не всегда системных обстоятельств в Испании попали под контроль королевской власти, а в Англии — парламента, то есть налогоплательщиков. Затем возникают культурные различия, специфические правила организации общественно-политической и экономической жизни в каждой стране. И в итоге страны серьезно разошлись в экономическом развитии. Причем торможение в развитии Испании сохраняется: она явно отстает от группы стран, идущих по траектории A.

В странах же Северной и Южной Америки действовали иные причины дивергенции, не связанные с налоговой системой. А именно — факторы и процессы ретрансляции культуры, качество институтов. Институты, как и стандарты, определяют траекторию, а устойчивой колеей ее делает культура в широком понимании.

Пример, который, похоже, подтверждает такой взгляд, — разные пути развития Северной и Южной Кореи. Страны, которые имели единую культуру, географию, климат, относительно равномерное распределение производства с некоторым его преобладанием на севере, а не на юге. Однако решающую роль сыграли политические факторы: раздел Кореи в 1945 году, Корейская война (1950 – 1953), китайская и советская помощь Северной Корее, американская помощь Южной Корее и т.д. Но ведь объектами помощи были самые разные страны, и далеко не все стали Южной Кореей. Фундаментальные различия между двумя частями  полуострова стали, несомненно, результатом разного институционального   выбора, который был закреплен уже в новой культурной инерции. Значит, преодоление инерции в принципе возможно. Ведь Южная Корея — как раз та страна, которая преодолела предшествующую инерцию и сменила траекторию развития, как и Япония. Постановка вопроса о том, как происходит преодоление одной траектории и переход на другую,  переносит нас, таким образом, в сферу новой политической экономии, а именно — исследования политических процессов экономическими методами.

Обратимся снова к гипотезе Норта, но уже в ее расширенной версии, которая изложена в книге Д. Норта, Д. Уоллиса, Б. Вайнгаста 2009 года «Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества».

Книга, написанная нобелевским лауреатом по экономике, известнейшим историком и одним из самых известных политологов, по существу, создала другую рамку для представления о том, как и почему различаются траектории развития стран и как может произойти переход.

Я считаю одним из самых парадоксальных суждений этой книги утверждение, что мы все перепутали: мы почему-то считали, что развитие является закономерностью, а отсталость — исключением. Но если сравнить количество стран, которые движутся по разным траекториям, то 25 из них идут по траектории A и 175 стран — по траектории B. Что здесь закономерно, а что отклонение от нормы? Исследователи считают, что объяснять надо прежде всего, как удалось развиться странам, достигшим  траектории  А.  Потому  хотя бы, что они оказались в меньшинстве. Очевидно, что смена траектории очень сложный процесс. Причем, по расчету авторов, он требует не менее 50 непрерывных лет. Это и есть время модернизации. С их точки зрения, Южная Корея, например, еще не завершила этот процесс.

Результаты исследования указывают, что две траектории — это не просто два вектора, а два разных мира, два разных социальных порядка, которые различаются специфическими наборами правил. Это так называемые граничные условия двух основных типов социального порядка,господствующего в двух типах государств, соответственно  определяемых как государства «закрытого доступа» и «открытого доступа».

При одном порядке элиты создают законы для других и исключения для себя, при другом элиты создают законы для всех без исключения. В первом типе устройства коммерческие, политические и некоммерческие организации создаются вокруг персон и умирают вместе с ними, в другом они переживают своих создателей. В одном типе государства инструменты насилия распределены между группами элиты, в другом они контролируют их совместно. Трансформация одного порядка в другой приводит к смене набора правил. Главная проблема в том, что непонятно, как точно и почему происходит смена набора правил. То есть каков алгоритм перехода. Есть по этому поводу целый ряд гипотез, заблуждений, отвергнутых представлений, но я хотел бы упомянуть о некоторых наиболее важных шагах интеллектуального движения за последние десятилетия по этой проблематике.

Среди существенных версий развития нельзя обойти модернизационную гипотезу Сеймура Липсета, представителя институциональной школы в социологии, который предполагал, что трансформация общества происходит благодаря экономическому росту, который приводит к социальным сдвигам, распространению образования, появлению среднего класса и развитию демократических процедур и институтов. Когда смыкаются эти условия, возникает устойчивый рост, происходит выход на благоприятную траекторию развития.

Возникали за это время и иные гипотезы, так или иначе толковавшие взаимосвязь политических и экономических пространств и контекстов развития обществ. Например, Андрей Илларионов выдвинул и иллюстрировал статистически в работах, насколько я помню, 2005 – 2006 годов идею связи несвободы с экономической деградацией. Иначе думают видные российские экономисты Виктор Полтерович и Владимир Попов, а также шведский и итальянский экономисты Т. Перссон и Г. Табиллини, которые полагают, что нет однозначной причинно-следственной связи между демократией и ростом. Демократизация может привести к отрицательным последствиям, если не обеспечен правопорядок, не работают институты. Исследования Д. Асемоглу, С. Джонсона, Дж. Робинсона и других показывают, что экономический рост обусловлен в первую очередь качеством человеческого капитала, технологий, степенью развития институтов, культурно-историческими особенностями.

Евгений Григорьевич Ясин в работе 2007 года высказал идею, что потенциал инновационного развития зависит не только от институциональных реформ, но и от изменения культуры. И я согласен с этим взглядом.

В нашей работе 2011 года вместе с А. Архангельским, П. Лунгиным, В. Найшулем и другими мы обсудили проблематику связи модернизации с культурой и пришли к выводу, что социокультурные факторы по меньшей мере существенны. То есть переход на новую траекторию развития связан с соответствующим этой цели воздействием на социокультурные факторы.

Наконец, с Кайратом Келимбетовым, председателем Национального банка Казахстана, мы много лет исследовали проблемы казахстанской экономики. В нашей статье, опубликованной в журнале «Вопросы экономики» 2012 года мы обосновали гипотезу существования национальной формулы модернизации, которая складывается из двух компонентов: универсальных факторов социокультурного сдвига и специфического набора национальных традиций, которые могут быть встроены в модернизационный процесс. В данном случае все это предположения. А как их можно проверить?

Исследования последних лет кажутся мне многообещающими. Если прежде разговоры о культуре велись на уровне понятий, то теперь появились возможности количественного анализа проявлений культуры и выявлены некоторые закономерности. Среди наиболее разработанных методов измерения динамики социокультурных процессов я отметил бы методики Рональда Инглхарта и Гирта Хофстеде, а также методики Шварца, Тромпенаарса и других, благодаря которым за последние десятилетия накоплены количественные ряды, позволяющие сопоставлять и анализировать данные и выдвигать гипотезы относительно реальных взаимосвязей социокультурных и институциональных процессов.

Пару лет назад я осмелился сформулировать некоторые закономерности действия неформальных институтов на социоэкономическую среду, на изменения тренда развития стран, так как полагаю, что осуществление анализа взаимодействия институтов и социокультурных процессов эффективнее всего производить в парадигме институциональной теории, позволяющей рассматривать в едином понятийном поле и социокультурные истоки, и организационно-правовые, связанные с формальными институтами.

Итак, у нас есть разные статистические ряды, которые можно сопоставить. Мы с коллегами это сделали и выявили, что все пять стран, перешедших на траекторию A — Япония, Южная Корея, Сингапур, Гонконг, Тайвань — демонстрируют одну и ту же динамику социокультурных характеристик. Она касается как ценностей — так называемых индексов Инглхарта (перехода от традиционных ценностей к секулярно-рациональным и роста ценностей самовыражения, а не  выживания), так и того, что называется «коэффициенты Хофстеде», то есть поведенческих характеристик: роста индивидуализма, снижения показателя дистанции власти, ориентации на долгосрочную перспективу приемлемости неопределенности и отношения к «мужественности — женственности».

Означает ли это, что культурно-ценностный сдвиг является причиной, а экономический сдвиг — следствием? Нет. Пока можно говорить только о том, что эта связь существует, и некоторые основания для этого есть.

С коллегами в МГУ и в Институте национальных проектов (ИНП) мы реализовали исследование социокультурных характеристик российских специалистов, работающих за рубежом. Пользуясь тем, что Германия, Израиль и США, то есть основные страны, принимающие наших специалистов, обладают хорошей миграционной и трудовой статистикой, мы провели сопоставление успешности наших соотечественников на разных профессиональных рынках.

Абсолютную конкурентоспособность наши соотечественники  показывают в IT, математике, физике и химии. Далее следуют профессии, связанные с искусством, спортом и медиа, а также с науками о живой природе, прежде всего с биологией.

Есть теоретические работы, которые объясняют, при каком сочетании индексов Инглхарта, коэффициентов Хофстеде, ценностной методики Шварца страна, например, продуцирует успешных математиков, а когда — успешных юристов. Ясно, что эти результаты определенным образом зависят от социокультурных особенностей страны.

Когда я возглавлял консультативную рабочую группу Комиссии при президенте РФ по модернизации, то убедил администрацию президента, что для понимания того, как двигаться к модернизации, необходимо провести довольно дорогостоящее социологическое исследование. А именно — выяснить, как строятся карьеры наших соотечественников в инновационных секторах в Германии (Северный Рейн — Вестфалия и Берлин), в США (Нью-Джерси и Мэриленд) и в России (Санкт- Петербург). Работали три независимые группы.

Надо сказать, социологи не разделяли гипотезы, которые они проверяли, о том, что социокультурные качества влияют на успешность карьеры. Тем не менее приведу одну яркую фразу, которая мне кажется ключевой для понимания того, что удалось обнаружить. Один из интервьюированных американских менеджеров сказал так: «Хотите получить уникальное изделие — закажите русским. Хотите получить десять одинаковых — заказывайте кому угодно, только не русским». Это одна из характеристик специфики специализации, имеющей отношение к культурной типологии. Это, между прочим, одно из объяснений того, почему наша страна в XX веке создала космический корабль, атомную и водородную бомбы, великолепные гидротурбины, но не сделала конкурентоспособного автомобиля, холодильника или телевизора. У нас такое сочетание измеряемых социокультурных характеристик, что мы можем подковать блоху, но не в состоянии делать качественные массовые продукты, за редкими исключениями: когда приемлемы высокие допуски в готовых изделиях и некритично отступление от стандартов.

Зато наши люди обладают особыми качествами, которые позволяют успешно конкурировать в креативных занятиях, в опытных производствах и других сферах индивидуальных достижений. И есть факторы, которые блокируют успешность в инновационных процессах, — прежде всего комбинация высокой дистанции по отношению к власти, то есть зависимости от неравномерного ее распределения, от подчинения иерархическим ограничениям и высокой непереносимости неопределенности — иначе говоря, страх перед будущим, представление, что статус-кво лучше, чем то, что может произойти в неопределенном будущем. В этом же ряду упомянутое несоблюдение правил и стандартов. Высокий уровень индивидуализма и нетолерантности по отношению к социальной среде, даже коллегам, препятствует самоорганизации, не позволяет реализовывать важные коллективные проекты в силу очень низкой договороспособности. Опыт успешных модернизаций показывает, что сдвиги в социокультурных характеристиках становятся заметными через 10 – 20 лет, если, конечно, ведется определенная образовательная и культурная политика, способная снять мешающую трансформации блокировку.

«Университет, будучи в сердце различно организованных обществ в силу разнообразных географических условий и различий исторического развития, является автономным учреждением, которое в решающей степени создает и распространяет культуру через научные исследования и образование. Чтобы адекватно реагировать на нужды современного мира, он должен обладать моральной и интеллектуальной независимостью по отношению к любой политической и экономической власти, реализуя свою деятельность в области исследований и образования».

Это первая статья Великой хартии европейских университетов, принятой в 1988 году в Болонье. Жирным шрифтом выделено то, как университеты понимают свое предназначение: главное — это не сами по себе научные исследования и образование, а создание и распространение культуры. На мой взгляд, это принципиально важное понимание. Как экономист я интерпретировал бы это так: университеты производят три главных вида продуктов:

— частное благо в виде человеческого капитала, который потом можно превращать в заработную плату;

— социально значимое благо в виде определенного набора профессий;

— общественное благо в виде культуры нации: воспроизводство определенного социокультурного типа и его адаптацию к меняющимся условиям — внутренним и внешним.

На мой взгляд, это выглядит примерно следующим образом.

Университет, если это хороший университет, опирается на ту социокультурную среду, которая есть, и из нее производит, например, математиков успешнее, чем юристов. С другой стороны, университет имеет возможность осуществлять культурный сдвиг, потому что гипотеза Инглхарта, которая нашла подтверждение, состоит в том, что формирование  ценностей  у  человека  приходится на стадию ранней взрослости, то есть на период от 18 до 25 лет. Это период сдвига в ценностях и их кристаллизации, закрепления в сознании. То  есть то, что происходит сейчас с нынешним поколением студентов, лет через 15 будет отражаться на многих сферах жизни страны.

Поэтому мы с коллегами из Института национальных  проектов  пришли  к  заключению, что образование неизбежно воздействует на формирование ценностей и поведенческих установок будущих элит и среднего класса. И сейчас ведем исследования в 12 университетах России, чтобы понять, как это происходит.

При нынешнем социокультурном типе России университетские математики, физики, химики, айтишники потенциально более конкурентоспособны в мире, чем экономисты, юристы, историки, филологи. Поэтому на экономфаке мы начали осуществлять стратегию кооперации с естественно-научными школами. Мы уже создали первую межфакультетскую магистерскую программу с биофаком, начали исследования на супервычислителях с факультетом вычислительной математики и кибернетики МГУ (ВМК) и обсуждаем совместную программу учебной конференции с ВМК, с физфаком, а также открываем в 2015 году совместную программу по когнитивной экономике с психологическим факультетом, естественно-научным по своим основам. Факультет делает ставку на кооперацию с теми дисциплинами, которые лидируют в нашем культурным пространстве. Отсюда и высокая роль математики в образовании — то, что факультет всегда отличало. Я напомню, что, по исследованию агентства Bloomberg 2011 года, МГУ занял первое место в мире среди высших учебных заведений по одной характеристике — математическое образование экономистов.

Вторая часть формулы модернизации — это трансформация ценностей и поведенческих установок. Можно ли здесь что-то сделать? Как развивать договороспособность через командную работу и командное участие в конкуренции? У нас не принята система индивидуальных рейтингов, потому что нам страшно представить себе фирму, где каждый конкурирует с каждым. Поэтому нужно скорее создавать и поддерживать условия для конкуренции между коллективами, тем более что обычно и индивидуальное творчество невозможно вне коллективной поддержки, не говоря уже о других видах деятельности.

Теперь о долгосрочной ориентации как условии самореализации. У нас, например, ведется работа по двум модернизационным проектам. Первый — «Группа повышенной академической нагрузки», где научный руководитель — Олег Ицхоки, признанный одним из самых перспективных молодых ученых в мире. В рамках этой программы мы выстраиваем длинную академическую траекторию интенсивного и глубокого изучения экономики для наиболее подготовленных и перспективных студентов. И проект «Маx», рассчитанный на подготовку менеджеров в самых различных областях — от бизнеса до госслужбы и науки, опять-таки предполагающий длинные горизонты.

Я полагаю, что экономический факультет производит и будет производить элиты. Например, в 2013 и 2014 году наши студенты занимали первое командное место в Международной универсиаде по эконометрике и в российском этапе Всемирного соревнования по финансовому моделированию. Это означает, что у нас есть шанс на будущее, но отдаленное будущее.

Я не очень верю в то, что в краткосрочной и даже в среднесрочной перспективе мы можем совершить какие-то прорывы. Но это совершенно не означает, что они вообще неосуществимы. У нас есть шансы, если мы будем учитывать изречение, кажется, Жванецкого, которое очень любят мои коллеги по группе экономистов «Сигма»: «Если хочешь всего и сразу, получаешь ничего и постепенно». Надо набраться терпения. Надо попытаться принять для себя долгосрочную ориентацию, потому что без этого вряд ли возможен выход из колеи, а с принятием долгосрочной ориентации, я считаю, он не просто вероятен, а рано или поздно произойдет.

Александр Кожин. Яйцо. 2007