Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Новые практики и институты

Горизонты понимания

Nota bene

№ 1 (40) 2007

Революция

Ирина Бусыгина
Андрей Захаров

I.  Революция как тип политических изменений

В современной политической науке понятие «революция» используют для описания природы качественных политических изменений. Каждая политическая система подчиняется собственной логике развития, реагируя на совокупность внутренних и внешних импульсов. Поэтому политический процесс можно трактовать двояко: либо как совокупность перемен в каком-то данном состоянии политической системы, либо как замену одной системы другой. Реакция системы на внутренние и внешние импульсы может быть различна: в одних случаях система проявляет устойчивость и приспосабливается к новым условиям, в других происходит ее крах, вызванный неспособностью к обновлению. Второй вариант ведет к возникновению новой системы, которая, в свою очередь, тоже может оказаться неустойчивой. О революции речь идет в тех случаях, когда за обрушением существующей системы власти наступает более или менее длительный период реконструкции политического, социального и экономического порядка.

В эпоху модерна термин «революция» стал крайне популярным. Его применяют там, где имеет место быстрый и существенный сдвиг, или когда необходимо эмоционально подчеркнуть глубину, темп и мощь изменений, коренным образом преобразующих какую-либо сферу или отрасль. Как и многие другие понятия современной политологии, термин «революция» появился благодаря Великой французской революции 1789 года. Само слово восходит к позднелатинскому существительному revolutio — «поворот, переворот», который отражает сопутствующую революциям смену правящих групп, политических и социально-экономических отношений в обществе.

Как правило, революцию вписывают в триаду основных типов политических изменений, противопоставляя ее политической реформе и государственному перевороту (путчу). Понятие «реформа» отражает, прежде всего, ненасильственный и поступательный характер политического развития, такое изменение институтов, которое не посягает на основы политической системы. Переворотом называется внезапный и незаконный захват власти, в процессе которого социально-экономические преобразования носят ограниченный или поверхностный характер. Может показаться, что революция и государственный переворот есть явления одного порядка, но это неверно. Действительно, их роднит обращение к насилию, однако если революция подразумевает тотальные преобразования, то переворот осуществляется в результате заговора, с целью привести к власти иную элитную группировку, чем и исчерпывается, обычно, задача.

Универсального определения революции нет, однако, предельно обобщая, можно констатировать, что это «коллективный, насильственный и осознанный захват власти какой-либо общественной группой»*. Известнейший исследователь революционного процесса Шмуэль Эйзенштадт (р. 1923) выделяет три отличительные черты революции как типа политического изменения: а) применение насилия; б) новизна; в) всеобъемлющий характер преобразований. По его мнению, революции как протестные движения являются одним из проявлений глобального процесса модернизации, а ведущую роль в них играет независимая интеллигенция. При этом исключительная важность придается духовному измерению революционных сдвигов. По Эйзенштадту, в феномене революции воплотилась попытка человечества практически реализовать утопический образ будущего. Современная культурная и политическая повестка дня сформировалась, безусловно, под влиянием идей Ренессанса, Реформации и Просвещения, но главным образом — под воздействием феномена революции, который особо отмечен пафосом возвеличивания человека и его своеволия, всем этим вехам присущий. Французский историк Франсуа Фюре (1927 — 1997) определил эту связь как «утверждение волевого начала в истории и образа человека как деятельной и автономной демократической личности»*.

В самом революционном процессе различают последовательность трех основных стадий: а) надлома существующей системы; б) борьбы за власть; в) реконструкции государства*. Касаясь специфики революции, французский политолог Жан-Луи Кермонн указывает на то, что революция приводит в движение толпу, которая отождествляет себя со всем народом, а в тех случаях, когда ее делает очевидное меньшинство, революционеры декларируют, что действуют от лица всего общества, либо от лица угнетенного, но прогрессивного класса — такого, например, как «пролетариат»*.

II. Типология революций

Специалисты не раз подчеркивали, что в основном современные концепции революции берут свое начало в предложенной Карлом Марксом (1818 — 1883) трактовке революционных событий 1789 года во Франции. Для науки, работающей в традиции модерна, заданная марксизмом парадигма по-прежнему остается определяющей: как правило, появляющиеся в этом русле новые теоретические построения либо развивают ее, либо опровергают. «Со времени Маркса революции понимаются как коренное изменение общества в ключевых аспектах, ведущих к изменению характера этого общества. Сегодня подавляющее большинство исследователей сходятся в том, что революции ведут к фундаментальным, всеобъемлющим, многомерным изменениям, затрагивающим саму основу социального порядка»*.

Исходя именно из такого подхода, современная политология выстраивает классификацию революций в зависимости от их результатов. Здесь выделяются следующие типы: 

- Революции, затрагивающие только систему государственной власти и ведущие к смене политического режима и реорганизации политических институтов; 

- Революции, связанные с преобразованием всего общества; толчком для них, как правило, служит военное поражение государства;

- Революции, начинающиеся в ходе развала прежнего государства, например империи, и формирующие новую государственность на относительно «пустом» месте*.

Так, к революциям первого типа принадлежит французская революция 1848 года, которая подтолкнула революционные катаклизмы во всех основных государствах Европы, кроме Англии и России. Свержение короля Луи Филиппа (1753 — 1850) во Франции стало сигналом для революционных возмущений в Германии, Италии, Австро-Венгрии.

Пример революции второго типа демонстрирует, в частности, судьба Германской империи. После ее поражения в I-й мировой войне осенью 1918 года революционное восстание быстро победило на большей части страны, почти не встретив сопротивления сил старого порядка.

Пример революции второго типа демонстрирует, в частности, судьба Германской империи. После ее поражения в I -й мировой войне осенью 1918 года революционное восстание быстро победило на большей части страны, почти не встретив сопротивления сил старого порядка. Немецкая революция поддерживалась тремя источниками: стремлением к либерализации и демократизации, антивоенным возмущением, подъемом социал-демократического движения.

Революции, сопровождающиеся возникновением новых форм государственности, образно выражаясь, с чистого листа, можно изучать на примере развала социалистического лагеря. Кризис коммунизма в конце 1980-х — начале 1990-х годов вызвал подъем революционных движений в странах социалистического блока, в результате чего в Польше, Венгрии, Чехословакии, Румынии и Болгарии произошли демократические, «бархатные», революции. В восточноевропейских странах были отстранены от руководства коммунистические партии, утвердилась многопартийность, проведены реформы, направленные на создание рыночной экономики. Все эти революции, за исключением трагического румынского варианта, носили мирный характер.

Всем упомянутым типам революций присущ и определенный общий набор результатов. Каждая из них ведет к трансформации политического режима, мощным сдвигам среди элит, преобразованиям в важнейших сферах общественной жизни. В парадигме модернизма революция всегда есть разрыв с прошлым. Помимо прочего, революционеры полагают, и это отражает изначальную утопичность их построений, что в революцию рождается «новый человек», обладающий более «правильным» сознанием. Впрочем, далеко не все современные мыслители отождествляют революционное обновление с позитивными изменениями.

В последние годы в российский общественно-политический дискурс вошел термин «цветные революции», подразумевающий недавние события на постсоветском пространстве: «революцию роз» 2003 года в Грузии, «оранжевую» революцию 2004 года на Украине, «революцию тюльпанов» 2005 года в Киргизии. Надо сказать, что механическое объединение этих процессов одним определением представляется искусственным; в сущности, они имеют между собой мало общего, помимо того, что во всех перечисленных случаях прежний политический класс оказался неспособным управлять общественными процессами. Более того, использование в данном случае термина «революция» носит скорее метафорический характер; эти катаклизмы никак не могут быть поставлены в один ряд с революциями классическими. Как указывает политолог Борис Межуев, «термин «революция» используется в данном случае для описания совокупности событий, включавших в себя недовольство значительной части граждан результатами выборов; способность проигравшей стороны мобилизовать в свою поддержку неудовлетворенных характером и итогом выборов избирателей; одобрение претензий оппозиции руководителями и общественным мнением западных стран; и, наконец, приход оппозиции к власти после серии уличных акций»* . Ситуация на постсоветском пространстве дает основание некоторым политикам и экспертам говорить о начале «глобальной демократической революции», однако, учитывая непредсказуемый исход формирования новых политических режимов (которое может не состояться вообще или произойти на недемократических началах), такая позиция кажется недостаточно обоснованной.

III. Революция и террор

Исследователи не раз обращали внимание на взаимосвязь революции и насилия. Любое волюнтаристское действие (а революционное преобразование общества всегда сопряжено с волевым началом) несет в себе потенциальную опасность террора — насилия, которое ставит целью сломить сопротивление людей и обстоятельств*. Политическая роль террора в революции, концептуально трансформированная в этическую проблему соотношения целей и средств, занимала умы многих революционеров, которые в основном склонялись к оправданию террористических методов.

Следует учитывать разницу в подходах к применению террора до революции и после нее. Если говорить о России, то интерес к террору как одному из средств захвата власти обострился со второй половины XIX века в связи со становлением революционного движения и появлением так называемых профессиональных революционеров. Причем отношение русских недругов самодержавия к террору не было однозначным. Если, например, Михаил Бакунин (1814 — 1876) и его сторонники относились к революционному насилию довольно осторожно, отдавая приоритет агитации и пропаганде, то представители радикальных революционных групп считали террор неизбежным и даже необходимым элементом революции*. В конечном счете именно последняя точка зрения стала преобладающей, что обеспечило России репутацию одной из вотчин современного терроризма.

В плане систематического применения террора против врагов уже победившей революции выделяются две «классические» революции — французская и русская. В период якобинской диктатуры во Франции в 1793 — 1794 годах были уничтожены десятки тысяч человек. Это был первый опыт систематического и бескомпромиссного уничтожения противников на основании различий в политических взглядах. Как правило, революционный террор, эволюционируя, ведет от истребления «врагов революции» к уничтожению самих революционеров в ходе раскалывающих революционное движение внутренних распрей. Это одна из общих закономерностей революционного процесса в любой стране и в любую эпоху.

Еще большей жестокостью отличалась большевистская революция в России; по мере ее развертывания число уничтоженных «контрреволюционеров» превысило количество погибших на фронтах Гражданской войны, причем точные цифры не известны до сих пор. Следуя якобинской логике, ленинская политика террора исходила из того, что «враги революцию» многочисленны и могущественны, и поэтому новая власть не должна быть разборчивой в средствах борьбы с ними. Интересно, что, обосновывая репрессии, большевики постоянно ссылались на опыт Великой французской революции: по словам Франсуа Фюре, «русская революция не заняла бы такого места в умах людей своего времени, если бы она не выглядела как продолжение — поверх временного разрыва — революции французской»*.

IV. «Классические» революции

В разряд классических («великих») революций принято зачислять французскую революцию 1789 — 1799 годов, русскую революцию 1917 — 1921 годов, китайскую революцию 1911 — 1949 годов. Кратко остановимся на каждой из них.

Французская революция вошла в историю как первая европейская революция, имевшая всемирное значение: именно она впервые поставила вопрос о законности и приемлемости политических перемен. Эта революция радикально пересмотрела прежние представления о движущих силах истории и предложила новую трактовку суверенитета, превращавшую народ в главного политического актора. Несмотря на то что с политической точки зрения французские революционеры потерпели поражение, им удалось разрушить прежнюю феодально-абсолютистскую политическую и экономическую систему Франции. Неудивительно, что процесс такого масштаба и глубины всегда вызывал у историков самые противоречивые, но неизменно глубокие эмоции. Так, английский историк, философ и публицист Томас Карлейль (1795 — 1881) видел в этой революции самое ужасное из того, что когда-либо порождала история, а для французского историка Жюля Мишле (1798 — 1874) она, напротив, была попыткой воскресить законность и утвердить справедливость*. Бесспорно, однако, то, что для Франции (как и для всей Европы) эта революцию открыла эпоху Нового времени.

По мере развития Великой французской революции градус ее радикализма неуклонно повышался. Она началась по существу в мае 1789 года, когда после ста пятидесяти лет перерыва король решил созвать Генеральные штаты (представительное собрание) и тем самым невольно помог политической консолидации так называемого третьего сословия, представленного буржуазией, купцами, ремесленниками, крестьянами, рабочими. В течение первых трех лет после штурма Бастилии 14 июля 1789 года события развивались относительно эволюционно; большинство сформированного революционерами Учредительного собрания, намереваясь завершить период трансформации в обозримом будущем, вынашивало проект перехода к конституционной монархии. Вместе с тем была упразднена система дворянских привилегий, принята Декларация прав человека, отделена церковь от государства. Однако по мере углубления преобразований умеренные лидеры революции из числа республиканцев-жирондистов были вытеснены с ключевых политических позиций. Свержение монархии и провозглашение республики в сентябpe 1792 года укрепило позиции радикалов-якобинцев, которые ранее уже захватили муниципальные органы Парижа. Вслед за казнью короля страна вступила в полосу якобинского террора, продолжавшегося с сентября 1793 по июль 1794 года. Созданные по инициативе Максимильена Робеспьера (1758 — 1794) «комитеты общественной безопасности» удерживали власть по всей стране, став инструментами революционной диктатуры и запугивания «врагов революции».

После отстранения якобинцев от власти в результате термидорианского переворота в июле 1794 года революционная волна пошла на спад. Франция пережила сначала авторитарное правление Наполеона, продолжавшееся с 1799 по 1814 год, а потом вступила в пору относительной стабилизации — прерывавшуюся, впрочем, революциями 1830 и 1848 годов. Один из уроков французской революции, подмеченный почти сразу, состоял в том, что политический спад и последующее наступление реакции являются закономерным итогом бурного периода коренных трансформаций. Но, подчеркивая это, важно помнить и о другой особенности: полный откат назад невозможен — революция, если ее не сумели предотвратить, всегда делает свое дело. Правда, степень разрыва с прошлым может быть разной; в то время как революция во Франции далеко не во всем порвала со старым порядком, революционные перемены в России и в Китае оказались беспрецедентными по своей глубине и размаху.

Революционные события до сих пор остаются темой острейших интеллектуальных дебатов, а рожденное революцией противостояние революционеров и консерваторов по-прежнему актуально для общественно-политической жизни нынешней Франции. Что касается общеевропейского и даже всемирного значения Великой французской революции, то оно было обусловлено тем, что именно она обозначила контуры демократического порядка эпохи модерна, среди которых народный суверенитет, профессиональная бюрократия, рыночная экономика и либеральная идеология.

Иную роль в истории человечества сыграла русская революция, ставшая первой в мире коммунистической революцией. Карл Маркс, учение которого в XIX веке получило широкое распространение в России, опирался на материалистическое понимание прогресса как производной перманентного конфликта между производительными силами и производственными отношениями. Глубоко проанализировав положение пролетариата в капиталистической экономике, он сделал вывод — ошибочный, как оказалось впоследствии, — о неизбежности пролетарской революции, призванной заложить основы идеального общества. Преувеличивая роль экономических факторов, марксисты приписывали истории якобы присущий ей естественный автоматизм, с железной необходимостью обусловливающий грядущий революционный переворот. Но Владимир Ленин (1870 — 1924) и его сторонники, которым пришлось добиваться революции в довольно отсталой крестьянской стране, творчески переработали доктрину Маркса. Они не могли ждать революционного переворота, сложа руки, и потому решающее значение приписали субъективному фактору — сплоченной, дисциплинированной, фанатичной секте профессиональных революционеров, подготавливающей и, в конце концов, осуществляющей революцию, а затем берущей на себя ответственность за преобразование страны.

Русская революция состояла, по сути, из двух последовательных процессов, двух политических восстаний — Февральской революции, которая покончила с самодержавием, и Октябрьской революции, установившей диктатуру большевиков. В условиях глубочайшего экономического и политического кризиса, вызванного непосильной для российского государства мировой войной, большевики, широко использовавшие политическую демагогию и манипуляцию массовым сознанием, сначала активно способствовали созданию параллельных структур власти (так называемое двоевластие Временного правительства и Советов рабочих и солдатских депутатов), добились доминирования в Советах, а затем насильственным путем устранили законную власть. В результате была установлена диктатура коммунистической партии, радикально и с огромными человеческими издержками модернизировавшая страну и продержавшаяся семь десятилетий.

Как справедливо отмечает английский историк Эрик Хобсбаум (р. 1928), «хотя идеи французской революции пережили большевизм, практические последствия Октября 1917 года оказались гораздо более значительными и долгосрочными, чем последствия событий 1789 года. Октябрьская революция создала самое грозное организованное революционное движение в современной истории. Его мировая экспансия не имела себе равных со времен завоеваний ислама в первый век его существования»*. Одним из этапов этого победоносного шествия стала китайская революция, возглавляемая Мао Цзэдуном (1893 — 1976). Она представляла собой еще более творческую интерпретацию марксистской концепции революции, нежели та, что была реализована Лениным и его соратниками. Китайский руководитель приспособил марксизм к обществу, в котором вовсе не было пролетариата; в отличие от Маркса, он считал крестьянство не реакционным, но наиболее передовым классом общества. Другой новацией стало превознесение национализма, рассматриваемого как важнейшее орудие революционной борьбы. В ходе многолетней гражданской войны, предшествующей состоявшемуся в 1949 году захвату власти, китайские коммунисты успешно опробовали партизанскую тактику завоевания страны, многократно, хотя и не столь успешно, использованную затем в странах третьего мира.

V. Психологические, структурные, политические теории революции

Опираясь на богатый опыт XX столетия, политическая наука попыталась предложить универсальную трактовку революций, выходящую за рамки классового подхода Карла Маркса. Как правило, в указанной области выделяют три подхода: социально-психологический, структурный и политический*. В основе первого лежит поиск индивидуальных мотивов революционной деятельности. Исследуя Великую французскую революцию, Алексис де Токвиль (1805 — 1859) отмечал, что тяготы, молча сносимые прежде, становятся нестерпимыми в тот момент, когда перед человеком открывается перспективa более светлого будущего. Один из наиболее видных сторонников этого подхода, американский профессор Тед Гурр (р. 1936) полагает, что ключом к пониманию революции оказывается понятие «относительного неблагополучия» (англ. relative deprivation). По его мнению, неблагополучие в сочетании с уверенностью в том, что условия человеческого существования хуже, чем они должны быть, выступает главным источником политической нестабильности. Как только люди начинают ощущать, что они имеют меньше, чем должны были бы иметь, происходит революция. Причем неблагополучие должно быть именно относительным, а не абсолютным: абсолютная неустроенность означает непрекращающуюся борьбу за выживание и, следовательно, политическую пассивность*.

Таким образом, социально-психологический подход опирается на убеждение в том, что восприятие людьми собственного положения гораздо важнее, чем само это положение. Вместе с тем, объясняя многое, психология далеко не полно раскрывает институциональные аспекты революции. Поэтому сторонники второго подхода видят причины революций не столько в мотивах их участников, сколько в структурных факторах. «Напрямую следуя Марксу, эти теории условием революции полагают кризис экономики и политики, который рассматривается ими преимущественно в контексте классовых и групповых отношений»*. Как полагает американский политолог Тэда Скокпол (р. 1947), перу которой принадлежит известное сравнительное исследование трех «великих» революций, первостепенная важность здесь принадлежит отношениям макроструктурного уровня — как внутри государства, так и между государствами. Причем с захватом власти революция не заканчивается, как считают социальные психологи, а только начинается: самое важное для новых правителей — навязать свое видение будущего обществу, включая оппозиционные группы*.

Наконец, представители третьей точки зрения, наиболее видным из которых считается американский социолог Чарльз Тили (р. 1929), объясняют революции исключительно динамикой политических сил и нарушением балансов власти, определяющих характер взаимоотношений группировок, которые конкурируют в борьбе за управление государством. Этот подход наиболее технологичен и с концептуальной точки зрения, на наш взгляд, наименее интересен*.

Рассматривая совокупность современных воззрений на революцию, нельзя обойти и еще одну концепцию, стоящую отдельно от трех упомянутых. В ее рамках революцию рассматривают эволюиионно, а содержание революционных трансформаций сводят к обеспечению преемственности и восстановлению институтов, исторически сложившихся в той или иной стране. У истоков этого воззрения стоял Алексис де Токвиль, отказывавшийся видеть в Великой французской революции радикальный и бесповоротный разрыв с прошлым. Сторонники этой позиции есть и среди современных российских ученых; так, по словам одного из них, «революция является моментом эволюционного процесса, она представляет собой спонтанное возвращение общественных структур к исходной институциональной матрице, деформированной в результате неосознанных действий социальных субъектов внутри государства или под влиянием внешних воздействий. Через революцию ... происходит возвращение общества «к самому себе», к «своему собственному пути»*. Очевидно, что такая трактовка создает основательные предпосылки для интеграции революционной идеи в консервативную идеологию, исходящую из необходимости постоянного воспроизведения одних и тех же социальных установлений и институтов.

Литература

Дэвис Н. История Европы. — М: Транзиткнига, 2005. Категории политической науки. — Под ред. А.Ю. Мельвиля. — М: РОССПЭН, 2002.

Кирдина С.Г. Социальные изменения // Социологическая энциклопедия. — Т. 2. — М., 2003, с. 480 — 483.

Кирдина С.Г. Институциональные матрицы и развитие России. — 2-е изд. — Новосибирск: ИЭ и ОППСО РАН, 2001.

Межуев Б.В. «Оранжевая революция»: восстановление контекста // ПОЛИС (Политические исследования), № 5, 2006, С.75 — 91.

Токвиль А. де. Старый порядок и революция. — М.: Московский философский фонд, 1997.

Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. — М: Ad Marginem, 1995.

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей: короткий двадцатый век (1914 — 1991). — М.: Независимая газета, 2004, с. 67.

Штомпка П. Социология социальных изменений. — М.: Аспект Пресс, 1996.

Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. — М: Аспект Пресс, 1999.

Goldstone J. (ed.). Revolutions of the Late Twentieth Century. — Boulder & Oxford: Westview press, 2001.

Gurr Т. Why Меп Rebel. — Princeton: Princeton University Press, 1980.

Skocpol Т. States and Social Revolutions: А Comparative Analysis оf Frаnсе, Russia and China. — Cambridge & New York: Cambridge University Press, 1979.

Тillу С. Frот Mobilization tо Revolution. New York: Random House, 1978.

Ансельм Кифер. 20 лет одиночества. 1971–1991Мак ди Сувэро. Следующие дваЭнтони Гормли. Футляр для ангела. 1990Роберт Гобер. Утрированный детский манеж. 1987