Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Гражданское общество

Историческая политика

СМИ и общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 67 (1) 2015

Чего ждать от кризиса*

Наталья Зубаревич, директор региональной программы Независимого института социальной политики

Россия вступила в кризис — очень специ­фический по ряду признаков и факторов. Этот кризис внутренний и связан с плохой работой институтов в самой стране. Почему? Рассуждения очень просты: спад экономической активности ясно обозна­чился уже в 2012 году, до всякого Крыма. Модель разви­тия, которую мы создали, завела Россию в тупик, она больше не работает. Инвестиции падают, реальные доходы населения тоже, отток капиталов растет. Фактически реализовался сценарий стагнации, которая плавно перешла в кризис и рецессию. События на Украине, санкции, антисанкции и самый сильный фак­тор, падение цен на нефть, только придали процессу спада ускорение.

Нет сомнения, кризис этот будет длительным. И в его основе на этот раз, что признается в сообществе анали­тиков, вместе с внешними факторами лежит неэффек­тивное управление экономическими процессами в усло­виях негативного состояния экономики, накопленного за долгие годы.

Однако нынешний кризис удивителен тем, чего не было ни в 1998-м, ни в 2009 году — пока отложено суще­ственное падение промышленного производства. Рынок труда пока тоже почти не реагирует на кризис. Спада все равно не избежать, но явно его последствия обозна­чатся к концу года, и глубина его будет различной в раз­ных отраслях и регионах. А это означает, что конфигурация кризиса какая-то иная, чем прежде, что он иначе будет проявляться в регионах и городах. Попробуем в этом разобраться.

В подавляющем большинстве регионов уже сегодня существенно просели расходы на экономику, а это финансирование транспорта, дорожного строительства, поддержка агросектора, отдельных отраслей экономики, инфраструктурное развитие и пр. Но российские регионы уже начи­нают экономить на том, на чем экономить вроде бы запрещено, — на соци­алке. В девяти регионах пошли вниз расходы на образование, в шести или семи снизились расходы на соцзащиту. Бюджет здравоохранения, если считать вместе с расходами на медицинское страхование, урезан только в трех регионах, и все они дальневосточные — Еврейская автономия, Амурская область и Чукотка. Понятие «участковый врач» вообще выходит из обихода, штат медучреждений все меньше, в районных больницах закрываются отделения, остаются только скоропомощные.

Происходит это потому, что второй год подряд у бюджетов субъектов РФ чудовищный дефицит. В 2013 году их бюджетный долг составил 640 млрд рублей, а сейчас 469 млрд, помимо долга, который уже был. Россия встре­чает кризис в состоянии тяжелой разбалансировки бюджетов субъектов Федерации, на которые приходятся и основные социальные расходы в стране.

Совокупный долг регионов на начало 2015 года составлял 2,3 трлн руб­лей — треть от всех своих доходов за вычетом трансфертов. Трансфе­рты — не региональные деньги, их распределяет Федерация. Самая тяжелая ситуация сложилась в Мордовии и на Чукотке, долг которой был одно время в 1,3 раза выше ее расходов. Как в России справляются с ост­рокризисной ситуацией? Не так давно у нас Росстат стал измерять индекс роста стоимости жизни в городах, в зависимости от которого, в частности, федеральный бюджет выделяет трансферты. Чем жизнь доро­же где-либо, тем больше дают денег из бюджета. Для Чукотки индекс стоимости жизни оказался в 2011 году вдвое выше, чем в предыдущем. Это означает, что здесь в два раза увеличили трансферт. Предполагаю, что у большинства губернаторов нет таких серьезных ресурсов, чтобы корректировать индекс в пользу своих регионов. По всем субъектам сум­марно трансферты не росли, а за последние три года падали.

Ситуация с долгами регионов усугубляется еще и потому, что, например, в долге за октябрь-декабрь 2014 года с 39 до 45% выросла доля кредитов коммерческих банков. Что это значит? Процент по кредиту коммерческих банков держится на уровне 9 — 10% — примерно в два с половиной раза выше, чем ставка бюджетного кредита, и его надо отдавать, его очень трудно пролонгировать. Однако договорились, что часть коммерческих кредитов будет замещена бюджетными кредитами, которые в разы дешев­ле и их можно надолго пролонгировать. В конце концов, если федераль­ный Центр своими решениями добавил регионам совсем не столько денег, сколько надо было на выполнение указов, хорошо если 30%, то должен же он как-то разруливать эту ситуацию. Пока сумма, зарезервированная в качестве антикризисной меры, составляет 160 млрд рублей для решения долговой проблемы. А ведь только долг коммерческим банкам составляет больше триллиона рублей!

Но есть регионы, которым ничего не страшно, — та же Чукотка, та же Мордовия, Ингушетия, Чечня. Почему? Да, у них тоже есть долги, но это полностью долг федеральному бюджету, и уж как-нибудь они между собой договорятся. А что делать другим должникам, совершенно неясно.

Каков итог на начало 2015 года? 45% российских регионов имеют одновре­менно и дефицит своего бюджета, то есть доходы меньше расходов, и долг. Причем я говорю только о регионах с долгом в более чем половину собст­венных доходов. А это означает, что долг отдавать не из чего. В России были и остались четыре-пять регионов, у которых не было проблем, и воз­главляла этот список Сахалинская область. У нее был огромный профицит бюджета, не потому что там так хорошо работали, а потому что у соглаше­ния о разделе продукции разработки от шельфовых нефтяных месторождений такая логика. В те годы, когда компания-партнер много инвестирует в разви­тие, прибыль у нее неболь­шая и регион получает немного. Но есть годы, когда она снижает инвестиции (как сейчас, когда падают цены на нефть), соответственно обра­зуются излишки средств и в регионах остается приличная прибыль. Сахалин был единственным регионом с огромным профицитом, ростом доходов. И тут подтверждается правило Российской Федерации: никогда не показывай, что ты богатый. Или будь готов делиться.

Федералы это понимают, но поддерживать дефицитные субъекты, то есть практически все, не собираются. Объем трансфертов устойчиво сокраща­ется с 2012 года, как и их доля в доходах субъектов Федерации. Несмотря на кризисное состояние бюджетов регионов, денег дается столько же или даже меньше, чем прежде. Регионы должны решать свои бюджетные про­блемы сами.

Кому Россия будет помогать в дальнейшем? Все вы живете в разных местах, и, наверное, надо понимать логику власти. Вы можете сказать: «Какая может быть логика у власти?»

Вообще есть два подхода к развитию территорий: рыночный и выравни­вающий. Если вы снимаете узду с более конкурентоспособных регионов, уменьшаете, например, объем изымаемых в центральный бюджет налогов, притом что там хорошие ресурсы, выше человеческий капитал, может быть, более вменяемая власть. В таких условиях они растут быстрее и тащат страну за собой. Это рыночный подход. И можно создать преферен­ции в виде особых зон, как сделали у себя китайцы. Суть в облегчении условий экономической деятельности тем, кто явно имеет какое-либо кон­курентное преимущество.

Второй вектор региональной политики — выравнивающий. Недопустимо, чтобы в стране были очень большие неравенства в доступе к обществен­ным благам. Поэтому деньги, которые зарабатываются сильными региона­ми, направляются в федеральный бюджет и из него перераспределяются в пользу слабых. Формула очень простая: если делается ставка на рыноч­ную региональную политику, растет неравенство межрегиональное, но страна развивается быстрее. Если же осуществляется выравнивающая политика, то территориальное неравенство в стране может сокращаться, но в целом она все больше отстает от развитых государств. Вот цена вопроса. И власть в любой стране ищет свой оптимум. Этот оптимум может меняться с течением времени под влиянием обстоятельств. Россия свой оптимум нашла, перестав оказывать квазиподдержку так называе­мым локомотивам роста, которая все равно реальной поддержкой не была, и выбрала путь регионального выравнивания. Мы действительно перераспределяем много, и это понятно, потому что мы страна нефтяной ренты. Мы эту ренту собираем в центр, а потом происходит масштабное перерас­пределение. Но главные приоритеты теперь понятны, они геополитиче­ские: страна с огромной территорией больше всех других поддерживает три региона. Первый регион — там, где стреляют, — Северный Кавказ. Второй соседствует с Китаем, это Дальний Восток. И третий ныне стал самым главным — это Крым.

Вот доказательство: за девять с половиной месяцев 2014 года каждый одиннадцатый рубль трансфертов ушел в Крым, что составило 159 млрд рублей. Для сравнения: весь бюджет Красноярского края за год — порядка 180 млрд. В Красноярском крае население сопоставимо с крымским, но он эти миллиарды зарабатывает. Доля прямых трансфертов из федерального бюджета в крымский — 80%. А если учесть, что федеральная власть оставляет Крыму весь НДС, который положено перечислять в федераль­ный бюджет, все 8 млрд рублей, то получается, что уровень дотационно­сти территории — 85%. Для сравнения: в Ингушетии — 87%, в Чечне — 82%. Уровень дотационности Севастополя — 70%, ровно столько же у Дагестана.

Посмотрим, как расходуется бюджет округа. Такую массу денег Крым даже не смог переварить: профицит бюджета — почти 20 млрд. В струк­туре расходов 42% суммарных затрат Севастополя и Крымского феде­рального округа — это расходы на социальную защиту. В среднем по России — 15 — 16%. При этом собственно пенсионное обеспечение идет не из бюджета, а из Пенсионного фонда. Через бюджет идут всевозможные надбавки. То есть почти половину денег Крым потратил на надбавки. 15% примерно идет на экономику — это 15 — 20 млрд рублей. В этой сумме почти половина — дотации на стоимость топлива, завозимого в регион. Выходит, что экономика региона — это просто финансирование доставки сюда необходимых ресурсов, включая ту же воду, перекрытую Украиной. 16% идут на образование, 12% — на здравоохранение. Вот такая картинка... Кто-то скажет: «Ну, первый год! Можно понять трудности». Согласна! Давайте посмотрим, что будет дальше.

Хотелось бы теперь понять, что вообще в стране происходит. Например, сравнить два кризиса. Кризис 2008 — 2010 годов прошел в целом без замет­ного спада доходов населения. Поздней осенью 2008 года полетели бону­сы, всякие дополнительные выплаты. В Москве кризисные симптомы были по статистике очень серьезные, но потом все выправилось и к концу 2009-го кризис практически не ощущался. Чуть сократилась только зар­плата.

К концу 2014 года обозначилось некоторое падение доходов от силы в трети регионов. Но вот в декабре рванула вверх инфляция. По итогам 2014-го она составила 11,4%. В 2015 году этот инфляционный спад дохо­дов не просто продолжится, а усилится. Может быть, до 16%. В декабре 2014-го в двух третях регионов доходы упали на 10 — 14%. Более всех про­блемы испытали Сибирь и Урал — кормильцы наши ресурсные. Почему? А потому что во всех ресурсных отраслях зарплата складывается очень своеобразно. Увольнять-то у нас людей тяжело, поэтому снижение издержек бизнеса происходит через снижение заработной платы. 30 — 40% зар­платы — тариф, который вам платят всегда, а дальше бонусы, надбавки, премии. Когда ситуация ухудшается, вы лишаетесь бонусов, надбавок и премий. В машиностроении такой четко выстроенной системы нет, там тариф больше. Поэтому приходится действовать через систему сокраще­ния работников. А в нефтянке и высвобождать не надо, здесь давно регу­лируют процесс через заработную плату. Сырьевые регионы у нас в основ­ном на востоке, здесь и падение. Заметен спад в половине регионов Северо-Запада, начал падать Центр. Пока еще не критично, но мы входим с вами в период заметного сокращения доходов. И если статистика за 2014 год показывает всего лишь 1 % падения доходов, то оценки Минфина в минус 6% на 2015 год выглядят несерьезно при ожидаемой инфляции в 16%, при отсутствии роста экономики. И никому уже наверняка зарплату в 2015-м повышать не будут. Поэтому спад доходов в 2015 году можно прогнозировать на 15 — 20%. А это значит, что по уровню жизни мы оказы­ваемся где-то в середине нулевых.

Посмотрим, как реагировало на кризис потребление. Торговля в 2014 году всюду обнаружила рост, особенно в самом конце. Ажиотажный спрос был спровоцирован резким падением курса рубля в декабре. С полок сметали все — это была почти паника. Декабрь опустошил кошельки, у некоторых подчистую. И в январе мы сразу начали рационально потреблять, люди делают выдох, денег нет.

Утешает, что пока не разразился промышленный кризис. Более того, 2014 год Россия закончила с ростом ВВП на 1,7%. Для абсолютно нулевого 2013 года это все же рост. А декабрь был просто сказочным — плюс 3,9%. По сравнению с предыдущим декабрем ожили те, кто в состоянии чем-то заместить импорт, уже чуть сжался продовольственный импорт ...

Однако в январе 2015-го промышленность все же не устояла в более чем половине регионов Дальнего Востока, Сибири, Урала, Поволжья, Северо­ - Запада, Центра, хотя кризисного спада пока не наблюдается.

Чего можно ожидать? Январский рост всего 0,9%. По мнению многих аналитиков, февраль будет месяцем перелома. С марта начнется спад про­мышленности — довольно медленный, но неизбежный, потому что поло­вину российского импорта до введения санкций и ответных мер состав­лял так называемый промежуточный импорт — оборудование, комплек­тующие, детали, которые надо будет приобретать в условиях снизившего­ся курса рубля и невозможности более дешевого заимствования за рубежом из-за тех же санкций. Соответственно в промышленных и аграр­ных отраслях происходит резкое удорожание производства и одновремен­но снижение спроса со стороны компаний и населения. Поэтому про­мышленный спад как минимум в 2015 году неизбежен. Вопрос в темпах и в отраслях, а про длительность пока вообще никто ничего сказать не может. После падения можно очень долго оставаться в каком-то равновес­ном состоянии, которое будет приемлемо, но не доставит удовольствия никому.

Самая тяжкая в России проблема — это не промышленность, а инвести­ции в основной капитал. Инвестиции — это развитие, это новые рабочие места. У меня нет данных 2015 года, но по сравнению с 2013-м они упали в 2014 году примерно на 2,7%. Более половины регионов в разной степени потеряли инвестиции. Четверть регионов за два года потеряла от 30 до 40% инвестиций. Причем эдакая инвестиционная пустыня формируется на Дальнем Востоке, в Сибири, которые были объявлены зонами ускорен­ного развития. Пока ставка на китайцев не оправдывается. Они идут с условием использования своего оборудования, своей рабочей силы и туда, куда они хотят идти. Поэтому нашего оптимизма маловато будет для реализации гигантских программ освоения этих территорий.

Небольшой обзор состояния строительства. Я рассматриваю только боль­шие развитые российские регионы, которые реализуют большие объемы строительства. Это крупные регионы Поволжья, Сибири и Урала, самые крупные федеральные агломерации. Здесь же оказался Белгород на юго­- западе страны, который даже с диким дефицитом бюджета продолжает инвестировать в свой агропромышленный комплекс. В плюсе Башкортостан и Кемеровская область. Все остальные в минусе.

В целом, и это радует, у нас были прекрасные показатели по жилищному строительству: 14 — 15% роста за 2014 год. Я очень рада за Сибирь и Дальний Восток, которые начинают подтягиваться к Центральной России по объемам ввода жилья. Это очень хороший индикатор, это значит, что люди хотят там остаться жить, работать, развиваться, — это здорово. Только у меня вопрос, насколько долго продлится этот тренд? Ведь в 2015 году уже обозначился спад в отрасли после сказочного роста в посткри­зисный период 2011 — 2014 годов. Рост может продлиться, но уже, конечно, не такими темпами, потому что база уже не та, что была до роста, а потом уже получат жилье те, кто вложился в ипотеку в 2012 — 2014 годах на льготных условиях. Сейчас ипотечное кредитование не столь доступно, даже если его как-то поддержат. Итог: период строительного бума, после­ кризисного роста доходов, привлекательности ипотеки завершен до луч­ших времен.

Второе, что радует, — в России нет массовой безработицы. Где, однако, возникли проблемы? Там, где уже два года был промышленный спад. Это Карелия и Архангельская область, есть проблемы в части регионов Поволжья, в республике Марий Эл, Пермском крае, есть проблемы в паре регионов Сибири, Иркутском крае. Ну и вечная проблема — Забайкальский край. А так в основном все очень неплохо.

Более того, есть стандартный российский путь преодоления фактора без­работицы. Если это промышленность, то сначала никого не увольняют, применяют административные отпуска, неполную рабочую неделю. Пока и в этом нет необходимости. Как только начнется спад промышленности, мы увидим первую волну роста сначала неполной занятости. И по всем ощущениям — это весна-лето 2015 года. И только с осени обозначится явный рост безработицы. Так что все разговоры о масштабах безработицы в 2015 году стоит отложить на вторую половину года.

Что еще нам поможет? Три фактора! Первый фактор. В России очень боль­шими темпами сокращается численность населения в трудоспособном возрасте — до 600 тысяч человек в год. Через какое-то короткое время станет 800 тысяч. Люди выходят из трудоспособного возраста, а входит туда очень малочисленное поколение 90-х годов рождения. То есть, казалось бы, для молодежи меньше проблем найти работу. Однако много ли пенсио­неров действительно будет уходить на пенсию? Женщины в 55, мужчины в 60 лет? Что-то мне подсказывает, что, особенно в крупных и средних городах, пенсионеры по возрасту не будут торопиться уйти с работы. Поэтому я все-таки ожидаю лишения пенсионных выплат работающих пенсионеров. С точки зрения социальной справедливости это вроде бы правильно: я не должна получать пенсию, если нормально зарабатываю. Но вот если зарплата пойдет вниз, для людей, особенно женщин, лишение пенсии станет очень большой проблемой. Но двигаться в этом направле­нии, безусловно, будут. Это первое.

Второй фактор. В Российской Федерации есть трудовые мигранты и их много. Пока нет масштабного спада числа мигрантов. Они как-то адапти­руются к падению их доходов здесь. Но уже просели и сом, и сум, и про­чие местные денежные знаки в Средней Азии, потому что и там тоже идет девальвация, и все равно более или менее выгодно работать в России.

Ну и третий фактор. Очень многие в России работают в неформальной экономике. Есть данные, что 18 млн россиян работают втемную. То есть при опросах Росстата они говорят, что работают. Наверное, они даже могут назвать отрасль, потому что их потом как-то расфасовывают по сфе­рам деятельности. Но они ни в крупном, ни в среднем, ни в малом бизнесе, ни в ИП или ПБОЮЛ не числятся. Вот просто есть люди, и они где-то работают. Это значит, что, когда четверть рынка труда неформальна, эта доля будет в кризис расти. Высвобождение рабочих рук из крупных предприятий идет десяток лет. Было примерно 42 млн занятых, сейчас 34 млн. Эта кривая упорно понижается. Люди выталкиваются в неформальный сектор и там как-то выживают. Это не зарегистрированная безработица, это подработки всевозможные.

Теперь сравним особенности кризисов. Сколько у нас их было? Напоминаю, что первый кризис в начале 90-х был трансформационный — гигантский, тяжелейший! Мы переходили от плана к рынку. Цена вопроса — сокраще­ние ВВП почти в два раза, более чем в два раза спад в промышленности и почти на 60%, то есть более чем в два раза, сокращение реальных доходов населения. Мы заплатили тяжелую цену за этот переход, который длился с 1992 по 1995 год. Только в 1996 году спад в основном прекратился. Были, конечно, флуктуации, но при этом регистрируемая безработица в России не была такой высокой.

Кризисы 1998-го и в особенности 2009 года были спровоцированы гло­бальными процессами. Как мы их проходили? В 1998 году промышлен­ность не успела сильно упасть, потому что кризис длился всего семь меся­цев. Сильно пострадал финансовый сектор, чувствительно задело Москву, банки, но ненадолго. Население снова поплатилось: из-за кризисной девальвации рубля почти на 30% снизились доходы в долларовом исчис­лении, мы опять обеднели, но начали опять выкарабкиваться. Впервые заметным был рост безработицы, потому что рабочую силу сокращали рыночные структуры и промышленность. Но опять же этот период был кратким. К тому же нет худа без добра: упавший рубль снизил доходность импорта и усилил стимулы внутренней экономики, в том числе промыш­ленности. Рост ВВП в 2000 году составил 10%.

Кризис 2009 года мы вообще почти не заметили. Промышленность росла, доходы в плюсе, уровень безработицы рос умеренно.

Вопрос: чего ждать сейчас? Скорее всего, нынешний кризис обернется снижением доходов. Рост безработицы вряд ли будет критическим, но затронет не только промышленные города.

Об этом чуть позже, а пока обращусь к географической проекции кризисов. В первый, трансформационный, кризис хуже всего пришлось регионам обрабатывающей промышленности: рухнули все те, где не было экспортных возможностей, — старопромышленные, машиностроительные и слаборазвитые регионы. А выжили и быстро адаптировались регионы экспортной экономики — нефть и газ, алмазы ... И через паузу в два года — Москва. Второй кризис: Москва рухнула капитально, банки, все страховые серви­сы, но очень коротко. Периферия финансового кризиса практически не заметила.

Третий кризис носил отраслевой характер и усилен внешними факторами. Первыми его почувствовали металлургические регионы, потому что у них была очень плохая внешнерыночная конъюнктура. Наше слабое и неконкурентоспособное машиностроение и соответствующие территории стали самой уязвимой мишенью кризиса 2009 года. А Дальнему Востоку и самым дотационным регионам в 2009 году прибавили на треть объем трансферта. Сокращаться там было особо нечему. Все, что было слабень­ким, умерло еще в 90-е годы, поэтому они чувствовали себя неплохо.

Что будет в этот кризис, до конца мы не понимаем, очевидно, потом разбе­ремся. Но с точки зрения географии первым в него входит часть регионов Северо-Запада. Я бы очень хотела понять, почему? Закрылся Надвоицкий алюминиевый завод, в Костомукше «Северсталь» снижает объемы про­изводств. Но неужели два предприятия так действуют на всю экономику Карелии? В Архангельске спад в лесной отрасли. Падает автопром, все центры автопрома входят в депрессию. И стандартные депрессивные маши­ностроительные регионы, по пальцам руки — Курган, Киров, Ульяновская область, в меньшей степени рискуют Пенза, Псков, хотя он не машино­строительный, Кострома, к сожалению, будет в кризисе, потому что отлича­ется общей неконкурентоспособностью. Лучше себя будет чувствовать аграрный Юг — какое-никакое импортозамещение он все-таки нам предло­жит. Инвестиции в обновление фондов там были сделаны. Да, староватое оборудование на пищевых предприятиях, но оно работает. Поэтому Юг пройдет этот кризис, это сейчас уже заметно, значительно мягче.

Итак, подвожу некий итог в связи с нынешним кризисом. Есть ощущение, что он пройдет по двум траекториям. На первой привычно окажутся регионы с неконкурентоспособной экономикой. Это полудепрессивные, бывшие индустриальные, машиностроительные регионы, к ним может добавиться Дальний Восток просто по принципу, что слишком хорошо было в прошлый раз, сейчас риски повыше. Это ареалы так называемой России-2*. На территориях так называемой России-3 кризис могут не испытать в полной мере. Если люди поймут, что жить стало хуже, посадят лишнюю сотку картошки, еще три ряда помидоров, еще три раза сходят за брусникой и сдадут заготовителю. Инструменты выживания в провинции хорошо понятны.

Стандартный симптом кризиса — спад промышленного производства в России-2 пока отложен. Скорее всего, он мягко и постепенно пойдет с весны и что-то сильно будет заметно осенью. Следом вырастет безработи­ца. Денег, выделенных правительством, достаточно на 2015 год. Я сравни­вала выделенные для стабилизации рынка труда в 2015 году 52 млрд рублей с тратами на меры по поддержке занятости в 2009 и 2010 годах. Тогда было выделено 37 и 38 млрд рублей соответственно. Власти считают, что в 2015 году не будет большой безработицы, потому что на дополнитель­ные выплаты пособий по безработице выделены 30 млрд рублей, а в тот кризис дополнительно пришлось давать 50 млрд. И, скорее всего, они правы: большого роста безработицы осенью не будет.

Инструменты для поддержания тонуса в России-2 есть. Это могут быть и меры по поддержке занятости, которые уже использовались, прежде всего общественные рабо­ты. Другое дело, что они годятся для короткого кри­зиса. Но на финансирова­ние всего 2015 года хватит. Уверена, что хватит и на какую-то часть 2016 года. Ну напечатают в конце концов сколько-то денег. Словом, мы кризис до середины 2016 года как минимум более или менее понимаем.

Серьезный риск состоит в управлении. Одно дело, когда речь идет об ограниченном количестве городов, где начинают обрушиваться производ­ство, занятость и надо маневрировать, вливать финансы, договариваться с бизнесом и пр. Но, если это будут десятки городов, для ручного управле­ния десятка рук не хватит. Особенно грамотного управления, притом что качество управляющей элиты повсеместно падает. Количество дееспособ­ных губернаторов, например, у нас невелико, а власть и деньги отнюдь не всегда действуют на них положительно.

Однако в случае нового длительного кризиса возникнет новая ситуация — больших рисков для крупнейших агломераций страны из-за спада в так называемом третичном секторе — сфере услуг. И если кризис длителен, то это очень тяжело отразится на крупных городах, потому что их экономика — это экономика услуг. В Москве 78% занятых работают в секторе частных и государственных услуг. Драйвер падения сферы услуг понятен — снижение доходов населения, платежеспособного спроса. Падают торгов­ля, туризм, страхование, обслуживание бизнеса, банковская сфера, банальное бытовое обслуживание населения.

А вот каковы инструменты, хотя бы смягчающие кризисные процессы в третичном секторе? И не только.

На короткое время мы это можем делать, надолго — давно не пробовали. Потому что в тот трансформационный кризис начала 90-х у нас практи­чески не было сектора рыночных услуг. Он не был развит, он только воз­никал. А сейчас мы с ним двадцать лет живем. То есть мы впервые про­буем пройти долгий серьезный кризис, испытывая стрессы и адаптиру­ясь, пока еще непонятно как. Как мы эту травму переживем, какие выво­ды для себя сделаем и хватит ли ресурсов, чтобы сопротивляться, ближайшее время покажет.

Елена Прейс. Двое. 2005Наум Габо. Сферический предмет (черный вариант).1937