Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Гражданское общество

Историческая политика

СМИ и общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

№ 67 (1) 2015

Интеллектуальные истоки демократии

Андрей Зубов, доктор исторических наук

Когда в России сегодня заходит речь о европейской цивилизации и европей­ских ценностях, акцент почему-то делают на девиантных отношениях полов. Забыты Платон и Гёте, забыт Данте с орлиным профилем, забыты Александр Македонский, Марк Аврелий и Юлий Цезарь с его записками о Галльской войне, забыто «Снятие с Креста» Рогира Ван дер Вейдена, полотна Тициана и Рембрандта, философские искания Декарта и Лейбница — все, что формирует богатую культурную матрицу европейской цивилизации.

Современная Европа такова, какова она есть. И даже пресловутые сексуальные девиации в ее культуре не случайны, это проявление или, как сказал бы культуро­лог, эпифеномен очень глубоких вещей. Речь вовсе не идет о гедонизме Европы. Гедонизм свойствен всем культурам — арабскому миру, Индии, Китаю, кому угодно. А речь, как ни странно, о том, что именно в Европе возникла научно-техническая цивилизация. Политическая демократия здесь из архаичной формы племенных союзов превратилась в центр всей сложной политической жизни государства.

Не случайно главный художественный жанр и в евро­пейской живописи, и в европейской скульптуре — порт­рет; нигде более в мире он так не популярен. В Южной Азии рисовать начали очень поздно и под влиянием Европы. В китайской живописи доминирует пейзаж. А как же непревзойденный древнеегипетский портрет, спросите вы? Все верно, Египет — это и есть Европа, колыбель европейской цивилизации. Египет — это Европа до Европы. Жанр портрета подразумевает любо­вание человеческим лицом, которое является высшей эстетической категорией. Так называемый заупокойный портрет появляется в Египте в эпоху перелома — между четвертым и третьим тысячелетиями до Рождества Христова. Портрет всегда потрясает художественной выразительностью и внутренней силой. Перед луврским «Писцом», изображение которого есть во всех учебниках истории Древнего мира, я часами сидел и улыбался как дурак. Не мог оторваться, потому что он улыбался мне.

Древние египтяне (еще до христианства), считали, что человек — это образ Божий и подобие Божье. «Бога не видел никто никогда; Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» — говорится в Евангелии [Ин.1, 18]. А какая молитва главная в христианстве? — «Отче наш». Это отношение подобного с подобным, сын подобен отцу, сын во всем такой же, как отец. Он, конечно, другой, имеет свою свободную волю, но это продолжение отца, он — одно естество или, как сказал бы современный человек, у него единый генетический код с отцом. Поэтому древние люди, которые генетики не знали, именно в отношениях сынов­ ства и отцовства подчеркивали единство человека и Бога. Мысль о том, что Бог и человек едины, присутствует в Египте, пронизывает культуру Греции и составляет существо христианства. Христианское богословие сформулировало ее вполне определенно: Бог-творец — Бог по естеству, а люди — боги по благодати. Соответственно портрет в живописи или скульптуре не изображает Машу или Петю, он изображает Бога — созда­теля мира, высшего из всего возможного, но личностно определенного в конкретном человеке, в любом человеке. Каждый человек являет собой образ Божий. Русский богослов ХХ века, знаменитый автор «Истории рус­ской философии» протоиерей Василий Зеньковский написал, что катего­рия образа Божьего имеет отношение не к человеческой природе, а к лич­ности человека. На этой идее, как на фундаменте, стоит европейская циви­лизация, в отличие, например, от цивилизации китайской, в которой чело­век «не более чем кончик волоска на лошадиной шкуре», как сказано у Чжуан-цзы. И пусть Европа много раз отходила от принципа богоподобия и ныне в чем-то отходит, но на нем основаны экономические и правовые отношения и эстетические особенности европейской цивилизации.

Культурная память и интуиция заставляют современного европейца отно­ситься к человеку как к бесценному подобию Божьему, даже если это не записано в преамбуле европейской конституции. То, что не ужасало Чингисхана — гекатомбы человеческих жертв, ужасает европейца. В кон­тексте историко-культурного отношения к человеку холокост для Европы — трагедия навсегда, как и российские трагедии XX века.

Европейца интересует человек не столько как биологическое существо. Как биологическое существо он всюду один и тот же и, по сути говоря, ничем не отличается от животного. Человек интересует европейца как сво­бодная личность. И в человеке интересует европейца то, что является не плотью звериной, но духом Божьим — его свободное волевое самоопреде­ление, его самоосуществление, его плоть, растворенная духом.

В Индии верят в соединение человеческого атмана *с Брахманом — боже­ственным абсолютным бытием, но через развоплощение. Плоть в данном случае — иллюзия, которая должна быть отброшена, пребывание в плоти — маета сан сары, колеса перерождений. Для европейца, напротив, плоть — не только человеческая, но плоть всего мира, материя — очень важна, на этом построена наука. Отсюда традиция мумификации в Египте, сохранение тела как великой святыни. На египетском языке плоть умершего так и назы­вается — саху, «священные останки». Художники специально подчеркивали божественный свет в человеке. Посмотрите на знаменитые фрески итальян­ ской Равенны, на которых через портреты императоров и придворных про­свечивает вечное золото иного мира. Или на знаменитый бюст императора Константина, автор которого даже зрачки просверлил, стремясь показать его внутреннее зрение. Или пробела на фресках Феофана Грека в церкви Преображения в Новгороде. Важен не сам портрет, а его внутренняя сущ­ность, божественный свет, льющийся из него. Поэтому когда в Европе пытаются отказаться от внутренней сущности, уйти от божественного в человеке, это тут же проявляется в особенностях портретного жанра. Вспомним портреты Амедео Модильяни*, на которых вместо глаз закрытые белилами глазницы. Или возьмем нацистскую высокую скульптуру Третьего рейха, очень, кстати, мастерски исполненную, но вместо глаз у людей там тоже пустые глазницы.

Тайна портрета ведет нас неожиданно к тайне демократии. Современную европейскую цивилизацию образуют несколько начал: индоевропейское — арийское и семитическое. У древних индоариев существовала так назы­ваемая primitive democracy, «первобыгная демократия» — форма, при которой народное собрание избирает правителя и контролирует его дея­тельность. В отличие от Египта, где фараон был единственным священни­ком, а остальные священники, если угодно, исполняли его духовную волю и священнодействовали именем царя, у индоариев, наоборот, священник управлял царем. При каждом правителе был, говоря на санскрите, «пура­ хита» (кидущий впереди») — брахман, управлявший ритуалами царя. Демократия всегда была у индоарийских народов, но в Афинах и потом в Риме она превратилась в институциональный стержень организации госу­дарственной власти и затем существовала в средневековых сообществах, в том числе и в древнерусских вечевых образованиях (слово «вече», скорее всего, происходит от санскритского корня вач — священное слово).

Суть демократии не просто в том, что люди совместно выбирают или контролируют власть. Ее сущность в доверии к человеку. Человек достоин доверия, потому что знает правду. Если человек рожден в лоне Божьем, если он — образ Божий, а Бог основатель мира и создатель мироустрояющего закона, значит, человек как образ Божий несет в себе правду и умеет отличить ее от кривды. И соответственно способен самостоятельно управ­лять собой. Великий принцип демократии основан на принципе понима­ния человека как высшей божественной сущности.

В мире существуют три типа религиозного мировоззрения. Для Южной Азии, для Индии характерно развоплощение, череда перерождений чело­века, который стремится освободиться от мира и плоти. Мир для него лишь тягота духа, говорили древние буддисты, и человек, естественно, желает сбросить тяжесть — дукху, уйти, угаснуть в нирване. Ему не инте­ресен земной мир и не интересно, как этот мир организован, — а демокра­тия, естественно, это организация земной жизни. Для Восточной Азии и Китая характерно возвращение человека в природу, растворение его в Космосе. Свойство человека выходить из природного закона всегда приво­дит к пагубным для него последствиям. Свобода реализуется только негативно — как разрушение естественности. Китаец тяготеет к природному ритму, к естественному миру — такому, каким создает его Дао*. В китай­ском мировосприятии человек не способен сотворить ничего хорошего нового. «Я передаю, но не создаю», — говорил Конфуций (Лунь Юй 7,1). Как это далеко от слов Христа: «Се, творю все новое» [Откр.21,5].

Европейский человек настроен на преображение мира, которое начинается с его собственного преображения. Мир плох потому, что его испортил чело­век, и человек должен не следовать естеству, но вернуть мир к божествен­ному совершенству. В первых главах Библии Бог, еще до грехопадения, вво­дит Адама в рай и говорит: «Вот этот мир, трудись над ним, оберегай его и обладай им». Задача человека в европейской концепции мира — быть сотворцом.

Отсюда в Европе совершенно иное отношение к науке. Европейским чело­веком движет убежденность в необходимости воплощать закон и разви­вать мир Божий. Европейская наука развивается с глубокой древности. Технологии Египта поразительны. В «Петербургских вечерах» Де Местр* пишет о Египте, восклицая, что мы никогда ничего подобного не сможем сделать, не сможем поднять огромные глыбы на такую высоту, не можем с такой точностью высечь изображения животных. Мы не знаем, как египтя­не делали пурпурное золото. А непревзойденная египетская медицина? Египетских врачей приглашали ко двору всех восточных монархов.

Но человек имеет право не только на технологические открытия в физике, математике, медицине, но и на социальный эксперимент. Сегодня принято говорить о сексуальной пермиссивности Запада, но 120 лет назад писатель Оскар Уайльд был осужден английским судом за гомосексуализм. Мы знаем, что в 1950-е годы в Европе принудительно от этого лечили. В 70-е годы в Западной Германии за добровольные гомосексуальные отношения люди подвергались тюремному заключению. Ныне в Европе, утверждая сексуальную пермиссивность, проводят социальный эксперимент. Возможно, он не удастся. Но надо понимать, что европейская культура — творящая и ищущая. Здесь ошибаются, но продолжают искать, даже если поиски приводят к ужасным экспериментам. Европейская культура способ­на понять и исправить свои ошибки, потому что право на поиск понимается как право на поиск лучшего. Это право подразумевает, что человек, пусть даже он испорчен, может и должен менять себя и менять мир — в этом пафос активного познания и устроения. Индологи и синтоисты пытались найти аналогичные свойства в своих цивилизациях, но безуспешно. У Артура Л. Бэшема, британского историка и индолога, есть прекрасная книга «Чудо, которым была Индия». В ней отражены поиски индийцев в области богословия, филологии, юриспруденции, но нет ничего о поисках в соци­альной и технологической сферах.

Тип религиозного мировоззрения, безусловно, определил специфику евро­пейских правовых систем, в частности в англосаксонской системе права (и не только в англосаксонской) суждение судьи выше писаного закона. Древний Египет не знал кодифицированного закона, но имел твердое представление о правде. Причем правда, или богиня Маат, была главной ценностью. Египетскому царю каждый день подносили статуэтку Маат в знак того, что он должен править в правде. В изображениях загробного суда кроме души умершего и его сердца всегда присутствует Маат, которая стоит с пером в волосах, иногда вместо головы страусиное перо — легкое, как закон в сердце. Сохранились тексты, описывающие судебные тяжбы в Египте. Судья действовал так же, как в современной Англии, согласно прецеденту и собственному представлению о правде. Вспомним апостола Павла: «На таковых (христианах) нет закона». Почему? Потому что христианин не под законом — он в благодати «ума Христова».

Закон же — это внешний ориентир для тех, кто потерял способность рассуж­дать, разделять добро и зло. В этом, кстати, смысл суда присяжных, постро­енного на идее, что присяжные — дворники, учителя или продавцы кваса — имеют внутри себя чувство правды и могут сказать, «виновен» или «невино­вен». На этом принципе был построен уголовный процесс в англосаксонских странах, в средневековой и дореволюционной России. В Псковской судной грамоте — замечательном процессуальном кодексе, сказано, что судья дол­жен судить, взирая в правду — по-псковски, «взираа в правду», то есть в правду абсолютную, божественную. Вот в чем суть суда. Христианская куль­ тура не подразумевает наличие закона, вместо него есть доверие к человеку, в том числе и к человеку судящему — к судье и к присяжному заседателю. За этим всем — технологическим поиском, отвержением закона, популяр­ностью портрета — лежит идея высшей ценности человеческой свободы и человеческого достоинства. Если спросить у богослова, что такое образ Божий в человеке (ведь Бог — дух,  у него нет визуального изображения), любой богослов скажет, что образ Божий в человеке — это свобода. Бог сво­бодно творит мир. Бог свободен. И человек свободен, поэтому имеет боже­ственный образ. Апостол Павел коротко сформулировал эту мысль так: «Где дух Господень, там свобода» [2Кор. 3, 17]. А в человеке живет дух Божий. Однако, если человек отказывается от духа Божьего, не хочет быть образом Божьим, тогда он становится рабом. Апостол Павел объясняет, что таковой — «раб греха». Вообще европейская цивилизация существует в первую оче­редь там, где есть примат свободы и достоинства человека, что практически одно и то же. Не может быть достоинства без свободы и не может быть сво­боды без достоинства.

Как соотносятся свобода и предопределение? В 1956 году в работе «Основы мистического богословия Восточной Церкви» русский богослов XX века Владимир Николаевич Лосский, сын философа Николая Онуфриевича Лосского, написал, что Бог, сотворив человека, пошел на неслыханный риск. Он сотворил другую свободу, которая неподвластна Его свободе*. Во внутреннюю свободу человека Бог не вмешивается. Бог вмешивается в послед­ствия этой свободы. Злой человек может замышлять убить, но не всегда свой замысел реализует, потому что Бог может помешать. Но в замысел Бог не вмешивается. Человек внутренне свободен действовать. У внутренней свободы нет предела, и Бог судит человека за помышления его сердца и внутренний выбор, а не за его реализацию. В Египте это прекрасно знали — именно оттуда пришла идея загробного суда, взвешивания сердца. Вот настоящий европейский суд, где в личном диалоге ответчика и истца (в дан­ном случае истцом является Бог, а ответчиком умерший) определяется, может ли человек войти в царство Божье, реализовал ли он в себе образ Божий. Диалог Бога и умершего человека отлично сохранился во многих речениях египетской «Книги мертвых». Главная речь в диалоге принадле­жит самому умершему: «Я не убивал, не воровал, не брал чужого» — так называемая «отрицательная исповедь» (125-е речение).

Таким образом, человек отвечает за свою божественность. В другой куль­туре, индийской, ничего подобного Страшному суду нет. Там есть карма: что ты набрал в этой жизни, то и получишь в следующем рождении. Был благочестив в жизни, обретаешь состояние мокши, то есть освобождения, соединения с Брахманом. В Китае тоже нет человека как полноценного элемента суда. А в Древнем Египте есть, и в христианстве есть.

Апостол Павел учит: тот, кто здесь, на земле, реализовал образ Божий, не идет на суд, а сразу переходит из смерти в жизнь. Представить только, какая прекрасная перспектива. Отсюда, кстати, понятно, что такое грех. Существует старый как мир принцип: все, что не по Богу, — это грех. Все, что мы делаем, не будучи добровольными рабами Божьими, все, что дела­ем в расхождении с волей Божьей, — грех.

В Древнем Египте существовало понятие души. Современные люди не знают, что такое душа. Мы представляем ее в виде такого же человека, как мы, но без тела или с астральным телом. Ничего подобного в Древнем Египте. Там душу называли «ба» — божественная сила. Подразумевалось, что у человека нет своей силы, а есть только божественная сила. Внутри человека божественная сила управляется волей человеческой, или, как считали древние, его сердцем, и соответственно становится личностной. Если человек направляет божественную силу, ориентируясь не на замысел Бога о мире, а на свои эгоистические устремления, это грех. А если боже­ственная сила направлена на благо, она благом и возвращается.

Опять же, в Древнем Египте, задолго до христиан, богословы в середине третьего тысячелетия до Рождества Христова решили главную проблему предопределения: Бог знает, что будет с каждым человеком в следующую секунду, но Он не знает, что пожелает сделать человек в следующую секунду, желать и выбирать между желаниями — исключительная преро­гатива человека, которую не может отнять Бог, не лишив при этом челове­ка человечности, его достоинства и его свободы.

В нижних Египетских залах Британского музея находится большая доска черного гранита — памятник мемфисского богословия. В эпоху ислама ее использовали как жернов, поэтому значительная часть текста стерта, но в сохранившемся пятьдесят седьмом столбце текста сказано: Творец посылает пищу и все потребное всем, но один выбирает добро, а другой выби­рает зло, и доброму дается жизнь, а преступнику — смерть. Понятно, что жизнь вечная и смерть тоже вечная, вторая смерть, которую отлично знали в Египте, понимая под ней не физическое умирание, а вечное существова­ние грешника в так и не реализовавшемся образе Божьем.

Известная формула «раб Божий» — не ошибка священнослужителей. Тут другое. К формуле необходимо добавлять слово, которое забывают добав­лять, но оно подразумевается сутью самой веры: нужно говорить «свобод­ный раб Божий». Человек добровольно следует воле Божьей, всякий раз он делает свободный выбор. «Не моя, Господи, а Твоя воля да будет», — гово­рит Иисус в последней молитве о чаше. Человек не раб, обязанный пови­новаться из страха наказания, он соработник Богу, который трудится рядом с Ним, самостоятельно избрав этот сложный путь (кто-то такой путь не выбирает и не трудится). Идея человека — в свободе выбора быть или не быть рабом Божьим. В любой момент человек, выбрав этот путь, может отказаться от него и выйти из добровольного «рабства», но Бог благ. «Вкусите и увидите, как благ Господь! Блажен человек, который уповает на Него!» [Пс. 33,9] говорится в одном из псалмов Давидовых. И верую­щие сознательно и свободно, как граждане Небесного Иерусалима, сле­дуют воле Творца мира. Вот так соединяются свобода и рабство.

В истории Европы были кризисные периоды, когда равновесие между сво­бодой и рабством нарушалось. Сегодняшняя, например, высокая терпи­мость к сексуальным девиациям в обществе возникла оттого, что, утратив христианское понимание абсолютности некоторых вещей, общество не утратило христианского понимания свободы. Поставив личную свободу человека выше Божьей воли, Европа оказалась в положении, зеркально противоположном Средневековью, которое нарушало классическое евро­пейское равновесие и во имя Бога отчуждало у человека богоданную сво­боду. Средневековый человек часто был ограничен внешним законом, он даже физически был ограничен, поскольку существовали рабство и кре­постное право. Трагедия русской революции коренилась в крепостном праве, в нарушении богоданной свободы христианского сообщества. Во имя идеи спасения человека его впихивали в это спасение силой, через костры инквизиции, через полицейское принуждение к добру. Такое впихи­вание человека в рай пинком противоречит духу христианства, является ошибкой и большим преступлением против духа Европы. В рай может войти только свободная личность.

А сегодня в Европе обратное происходит: отчуждение от Бога ради благо­датной свободы человека. Если религия запрещает гомосексуальные браки, значит, надо вынести Бога за скобки, отказаться от Бога ради свободы. То есть теперь в Европе установилась абсолютная свобода, ради которой Бога вынесли за скобки, а раньше абсолютным был Бог — и за скобки выносили свободу человека. Безусловно, и то и другое — ошибка. Однако через право на ошибку и реализуется божественность человека. Тот, кому не позволено ошибаться, не может быть образом Божьим, он раб. Раба за ошибку бьют. Свободный человек, совершив ошибку, страдает сам и исправляет ошибку тоже сам.

Существует и третья модель отношений свободы и Божьей заданности — состояние, которое проявилось в XX веке, и особенно явно в России. Эта третья модель — восстание и против Бога, и против свободы. Тоталитарные режимы XX века представляют собой преступление против самой сути европейской культуры, попытку сотворить из Европы не­ Европу. Настоящее преступление нацизма заключается в желании сделать из человека послушного раба, поэтому он апеллирует даже не к средневе­ковым европейским практикам, а к восточным.

Если в каком-то государстве воздвигают стену, чтобы отгородиться от европейских ценностей, это означает, что политический режим отторгает страну от сути самой себя и в конечном счете ведет ее к духовному исчер­панию — самому страшному, что может случиться в культуре и что в Египте называли второй смертью, окончательной, но, в отличие от обыч­ной смерти, не неизбежной. Избежать второй смерти можно, живя в согла­сии с принципом ответственного богоподобия человека.

Полагаю, у всех государств, относящихся к европейской цивилизации, общие ценности, хотя бывают и девиации, носящие характер болезни. Большевизм, например, не могу назвать свойством русской цивилизации, он был явно болезнью европейской цивилизации в России. Нацизм, в свою очередь, не свойство, а болезнь европейской цивилизации в Германии.

Неверие в человека, недоверие человеку — тоже не чисто российская идея, она была свойственна французскому абсолютизму, абсолютизму эпохи Марии-Терезии в Австрийской империи, Фридриха Великого в Пруссии. И эта идея не является ценностью европейской концепции мира. Человеку, естественно, нужно доверять, человек вообще намного умнее, чем власть о нем думает. В России неверие в человека является наслед­ством советского и отчасти старого самодержавного строя, глубоко проти­воречащим ценностям европейской цивилизации. Наоборот, в те исторические периоды, когда в старой России открывались возможности для сво­боды внутренней и открытости Европе — при Александре I в начале XIX века, начиная с правления Александра II и до 1917 года, в русской эмигра­ции, — расцветали наука и культура. Золотой век русской культуры отно­сят к эпохе Николая I, но творили в это время люди — птенцы гнезда Александрова, выучившиеся при Александре, — Пушкин, Хомяков, Грановский, Герцен. После реформ Александра II русская культура рас­цвела в эпоху Александра IIIи Николая II и продолжала приносить бога­тые плоды в послереволюционном изгнании. И наши сегодняшние чет­верть столетия пусть нищей, но свободы еще дадут новый, может быть, бриллиантовый век русской культуры.

В заключение скажу, что полностью разделяю понимание цивилизации Арнольда Тойнби*. В отличие от Шпенглера и Данилевского, Тойнби полагает, что нельзя говорить о закате определенной цивилизации как естественном физиологическом процессе старения и смерти, поскольку в основе цивилизации всегда лежит воля коллективного субъекта, не имею­щего возраста: «Живая цивилизация, как, например, западная, не может быть априори приговоренной к повторению пути цивилизаций, уже потер­певших крушение. Божественная искра творческой силы заложена внутри нас, и если ниспослана нам благодать возжечь из нее пламя, то звезды с "путей своих" [Суд. 5,20] не могут повлиять на стремление человека к своей цели»*.

 И я не считаю, что правильно говорить о закате Европы сегодня. Если кол­лективная воля европейской цивилизации не будет сама искать смерти, не будет устремлена к смерти, цивилизация не умрет. В IV веке после Рождества Христова александрийский поэт Паллад, будучи язычником, не понимал христианства и не мог принять его. И он написал такое стихотво­рение: «Мне кажется, давно мы, греки, умерли, давно мы стали тенями бесплотными и сон свой принимаем за действительность. А может быть, мы — живы, только жизнь мертва?» После этого пессимистичного стихо­творения европейская цивилизация существует уже тысячу шестьсот лет. Сейчас она, безусловно, переживает кризис, но из кризиса, говорит меди­цина, есть два выхода. Уверен, ныне оба они для нас открыты.

Антонен Арто. Инки. 1946Филиппо Маринетти. Слова свободы футуристов. 1919