Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Кризис

Историческая политика

Дискуссия

Ценности и интересы

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (51) 2010

Власть и общество в посткоммунистической России

Андрей Рябов, член научного совета Московского центра Карнеги

В анализе эволюции взаимоотношений власти и общества в современной России в контексте развития политической системы наиболее важными являются такие факторы, которые непосредственно влияют на политические изменения, то есть на внутривластные отношения, на характер политических институтов и в конечном итоге на содержание политики. Поэтому дальше речь пойдет об обществе не как акторе, а как среде, в которой действует единственный сегодня в нашей стране актор — государство. При этом подчеркну, что именно из названной среды, а она может быть разной и поразному реагировать на действия власти и поразному эволюционировать, формируются гражданские акторы, прежде всего НПО, благодаря которым в решающей степени и вырастает в итоге гражданское общество.

Нет сомнения, что сегодняшний характер взаимоотношений государства и общества или власти и общества в России — это продукт эволюции, начавшейся после антикоммунистической революции конца 1980х — начала 1990х годов. Остановлюсь коротко на характеристике двух аспектов позднесоветского общества, важных для понимания нынешней ситуации.

Вопервых, к концу своего существования это общество стало уже потребительским (начало процесса его формирования связано с реформами Н. Хрущева), но в силу разных причин, и прежде всего длительного тоталитарного прошлого, оно не смогло стать гражданским. Как убедительно показано в работах Ханны Арендт и других авторов, тоталитарное общество, несмотря на, казалось бы, его консолидацию и внешний солидаризм, глубоко атомизировано. В таком обществе все формы солидарности навязываются исключительно сверху. Поэтому его реакция на изменения и на ту политику, которая стала проводиться в период перестройки, не случайно приобрела потребительский характер. Или, как говорят социологи, поведение активной части населения в этот период приобрело характер «потребительской революции», имея в виду под этим смену общественной и политической системы ради удовлетворения сугубо потребительских запросов, которые невозможно было удовлетворить в рамках прежней системы.

Вовторых, после неожиданного, стремительного распада прежней системы в таком обществе появились фактически сразу два разных социальных пространства, благодаря которым возник консенсус между властью и обществом. Одно — социальное пространство новых постсоветских элит, очень скоро ставшее пространством власти, которая еще в период антикоммунистической революции четко осознала свои стратегические цели — захват ресурсов «трофейной» советской экономики и интеграция в глобальную экономику. Второе пространство принадлежало подавляющей части населения позднесоветского общества, оказавшегося в положении человека, брошенного в воду, но не умеющего плавать. В отличие от элит общество своих целей не осознавало. Оно столкнулось с жесткими реалиями: распадом традиционных институтов, социальных структур, привычного образа жизни и привычных ценностей. И поскольку оно было атомизировано, его солидарные гражданские формы конца 80х годов оказались неустойчивыми. Тем не менее многим казалось тогда, что очень скоро начнется в стране процветание и резко повысится уровень жизни большинства населения. Напомню о выступлении Б. Ельцина в октябре 1991 года на съезде народных депутатов России, посвященного гайдаровской программе реформ, когда он сказал примерно так (если свести его тезисы к одной фразе): несколько месяцев очень тяжелых испытаний, а затем — невиданный экономический подъем и всеобщее благоденствие...

В такой ситуации и возникла форма взаимодействия постсоветской элиты и большей части общества, которую можно охарактеризовать как негативный консенсус. Тогда элите было очень важно в течение короткого периода решить свои задачи — овладеть ресурсами и интегрироваться в глобальный мир. А общество, лишенное ресурсов и не имеющее навыков гражданской жизни и рыночной экономики, вынуждено было приспосабливаться к изменившимся условиям. Поэтому названный консенсус может быть выражен формулой: мы не трогаем вас, а вы не вмешивайтесь в наши дела; мы вам не платим зарплату, а вы не платите налоги; мы делим бывшую государственную собственность, а вы делайте, что хотите, — работайте, торгуйте или не работайте. Даже можете криминалом заниматься, только нам не мешайте и в наши высокие дела не вмешивайтесь.

Другими словами, это был своеобразный пакт о ненападении, или общественный договор, но не на принципах позитивного консенсуса о какой-то совместной цели, строительстве общего будущего. Здесь уместно вспомнить, как в 90е годы понималась свобода на уровне массового сознания. Данные социологических опросов показывают, что от 60 до 70% россиян в это время воспринимало свободу как возможность быть хозяином своей судьбы, то есть не в правовых и не в политических терминах, а в смысле «воли». Что вполне естественно, если иметь в виду, что именно о такой свободе, прежде всего от государства, причем не только советского, но и того, которое существовало раньше, мечтали многие поколения подданных Российской империи, а потом Советского Союза. Именно желание обрести волю влекло когда-то крепостных крестьян от феодального гнета на окраины империи создавать казачьи общины и другие формы самоуправления, которые помогли России в течение 55 лет — за рекордные в истории сроки — пройти огромную северовосточную часть Евразии от Уральских гор до Тихого океана. То есть фактически эта была форма политического эскапизма, как бы мы сказали сегодня, возродившегося в 90е годы, когда наблюдался незаметный невооруженным взглядом, но хорошо заметный социологам своеобразный ренессанс традиционных и, казалось бы, уже забытых элементов культуры политического «андерграунда» — старой русской альтернативной политической культуры. В русле этой традиции на вопрос «Какую политическую систему вы считаете наиболее демократической» респонденты отвечали: Соединенных Штатов Америки и Российской Федерации. Социологи тогда долго думали, почему у людей столь странные оценки, а потом выяснилось, что ответ прост: и в Российской Федерации, и в Соединенных Штатах (хотя в Штатах это не совсем так) граждане напрямую выбирают своего национального лидера, вождя, начальника. Это и есть часть традиции прошлого — альтернативной контркультуры казачьих и прочих независимых крестьянских общин. Мы выбираем себе «атамана», и он владеет нами, как хочет... Надо сказать, что консенсус, основанный на таком понимании свободы, открывал возможность вольного выбора каждому. И мне представляется, что властная элита тогда это хорошо понимала. На самом деле она предложила обществу то, к чему оно было готово. Оно не было готово к свободе для, а хотело получить волю, то есть свободу от каких-то обязательств перед государством, различными социальнопрофессиональными группами. Оно просто хотело стать хозяином своей судьбы.

Разумеется, можно поразному оценивать этот консенсус. Да, он не создавал условий для осуществления глубоких реформ, но, на мой взгляд, сыграл тем не менее очень позитивную роль в сохранении политической и социальной стабильности в стране. При хроническом дефиците ресурсов он прививал обществу первые навыки автономного поведения, направляя его к тому, чтобы оно становилось автономным игроком. А критической точкой в таких взаимоотношениях общества и власти, после которой в конечном итоге последовала смена консенсуса, стал августовский дефолт, финансовая катастрофа 1998 года, подорвавшая основы личной инициативы и самоорганизации. Поэтому в начале 2000х годов общество фактически добровольно, без всякого насилия над ним, отказалось от автономности, передав все права на формирование политики государству, которое снова становится ключевым, а затем и единственным социальным и политическим актором. В результате этого начинает складываться новый консенсус, хорошо описанный экспертами Института современного развития, в частности Александром Аузаном. Суть этого консенсуса кратко можно выразить так: общество отказывается от права участвовать в политике, от несанкционированной властью социальной активности, в обмен на то, что государство начинает проводить политику повышения благосостояния*.

Условия для формирования этого консенсуса были более чем благоприятные: начался экономический рост, цены на нефть и газ взлетели до невиданных ранее величин, у правительства появились финансовые средства, которых катастрофически не хватало в 90е годы. И до глобального кризиса 2008 года новый консенсус казался незыблемым. Но как только волны кризиса докатились до России, многие эксперты стали говорить, что правительство будет уже не в состоянии выполнять свои обязательства как раньше. Появились прогнозы, что существующий консенсус скоро рухнет и взаимоотношения между властью и обществом изменятся. Но прошел год, и все осталось попрежнему. Хотя можно, конечно, рассуждать о том, что кризис еще не закончился, но я думаю, что о некоторых промежуточных итогах в связи с ним тем не менее сказать можно.

В сегодняшних рассуждениях о неизбежной смене консенсуса в условиях кризиса, на мой взгляд, не учитываются два важных фактора. Первый — это сохраняющаяся высокая адаптивность атомизированного общества. Такое общество всегда эластично. Оно достаточно легко приспосабливается к новым условиям. Об этом писали, в частности, несколько лет назад Л. Гудков и Б. Дубин, отмечая, что российское общество не протестует не потому, что оно не хочет жить лучше, а потому что опасается вообще какихлибо перемен. А это значит, что ему фактически безразличны моральные и политические оценки того, что происходит в стране. Да, какие-то действия власти и какие-то изменения социальноэкономической ситуации могут на уровне массового сознания оцениваться поразному, но это отношение не становится импульсом к реальным переменам в стране, потому что, повторю еще раз, общество атомизировано еще с тех пор, когда началась история современной постсоветской России. Но, пожалуй, даже не это самое главное.

Главное, что в условиях посткоммунистического развития на уровне индивидуальных стратегий появилось достаточно много успешных людей, что позволило им, дистанцируясь от общего социального и политического контекста, решать собственные проблемы самостоятельно. Это не только класс предпринимателей, которые считают возможным работать в такой среде. Это и успешные, востребованные на рынке менеджеры и специалисты, и представители свободных профессий — частнопрактикующие юристы, адвокаты, журналисты и др., осуществившие свою личную модернизацию без какихлибо форм горизонтального гражданского взаимодействия, которые оказываются, как правило, ими не востребованными. И перед обществом, а не только перед властью встает в этой связи конкретный вопрос: как взаимодействовать с этими людьми?

Если иметь в виду власть — в широком понимании этого слова, — то она, судя по всему, находится перед сложным выбором: между явным стремлением к ужесточению контроля над обществом и одновременно опасением, что такой прессинг может вызвать серьезное недовольство, как показала известная история с автомобилистами. Сталкиваясь с успешными акциями протеста, люди во власти, принимающие решения, постепенно начинают понимать, что атомизированное общество, будучи идеальным объектом для манипуляций, — очень важный ресурс для сохранения стабильности политической системы. А наступление на интересы успешных групп населения приводит к тому, что они начинают протестовать и втягивать в такую активность другие группы населения. И даже если у власти, опирающейся на давнюю традицию, есть желание ужесточить и расширить свой контроль, перспектива такого сценария ее останавливает. Повторяю, власть, на мой взгляд, начинает осознавать, что нынешнюю систему в сторону ужесточения изменять все же не стоит, поскольку именно консервативное большинство, которое не хочет никаких перемен, является основой устойчивости и долговременности нынешних порядков.

Следовательно, исходя из этого краткого историкополитического обзора, можно сделать такой вывод: быстрое превращение общества в актора воможно лишь тогда, когда успешные социальные группы и их интересы будут каким-то образом либо ограничены, либо их реализация будет заблокирована. Только в этом случае эти группы начнут коммуницировать друг с другом, создавая различные, не только сетевые, солидаристские структуры. Это будет сопровождаться выдвижением конструктивных общественных требований и формулированием конкретных программ социального действия. Потребуется и соответствующий язык для анализа новых задач и обсуждения проблем гражданского общества, формирования новой политической культуры и создания правового государства.

Стюарт Дэвис. Утренний американский пейзаж. 1925