Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Книги

Алексей Юрчак. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. — Пер. с англ. —- М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 604 с.

Это было навсегда, пока не кончилось

Александр Волков

Заголовок моих размышлений об этой книге просто повторяет ее название, потому что оно мне очень понравилось. Настолько, что не хотелось его испортить, ослабить впечатление от оригинальности, своеобразия и новиз­ны даже самого языка книги, возникающее с первых же слов. Да это, собст­венно, не очень-то и размышление — хочется просто рассказать о ней, даже пересказать в какой-то мере, чтобы побудить читателей журнала с ней непременно познакомиться лично.

Примечательно, что предисловие к этому труду, по сути, представление книги написал антрополог. Сам этот факт, да и текст предисловия дают воз­можность понять своеобразие позиции автора книги: он не обществовед, не историк, не политик, не социолог, хотя в какой-то мере — тот и другой и тре­тий, четвертый... Он в моем сознании в качестве автора, исследователя, мыслителя предстает, прежде всего, просто как homo sapiens, то есть человек мыслящий, задумавшийся над поведением таких же, как сам, людей в пред­ложенных обстоятельствах, пытающийся проникнуть в логику этого пове­дения. А уже из понимания этого он делает выводы о системе обществен­ных отношений, которая его интересует.

Автор книги, по мнению Александра Беляева, написавшего предисловие, «представляет дисциплину социально-культурной антропологии, точнее, подраздел исторической антропологии, но книга выходит за дисциплинар­ные рамки традиционных антропологических и исторических исследова­ний». В ней предлагается оригинальный подход для исследования того, как в целом развиваются и переживают кризис политические системы. Хотя тематически эта книга являет собой исследование советской системы «позднего социализма» и особенностей «последнего советского поколения», исследовательский подход, который в ней предлагается, «актуален для анализа многих других исторических и культурных контекстов, включая либе­ральные общества Запада, государства постколониального мира и госу­дарства постсоветского пространства. А в более широком философском и методологическом смысле книга представляет собой попытку критически переосмыслить многие эпистемологические парадигмы, которые сегодня доминируют в социальных науках».

Думается, что подход, предложенный в книге Юрчака, более чем пригоден для понимания не только советского прошлого, но и постсоветского настоящего, сегодняшнего общества, а, возможно, в чем-то и будущего России. Мне эта книга помогла понять, прежде всего, самого себя, настоящего и прошлого, жившего в том «позднем социализме». Не оправдать в чем-то, а именно понять собственное отношение к тому, что происходило, да и происходит в моих отношениях с обществом и государством. Потому и пишу этот текст, рассчитывая не только на ученых, многие из которых, наверное, эту книгу уже читали, не только на политиков, которым она окажется очень полезной, но и на «нормальных людей», на любого читателя, который задумывается о собственном существовании в окружающем мире, о высоких смыслах своих действий. Поэтому не пытаюсь охватить все темы и подтемы, ветви размышлений автора, профессора Калифорнийского университета Алексея Юрчака, которыми чрезвычайно богата книга, не стремлюсь что-то оценивать, рецензировать — только о том, что самого меня особенно впечатлило.

***

« ... Никому не приходило в голову, что в этой стране вообще что-то может измениться. Об этом ни взрослые, ни дети не думали. Была абсолютная уве­ренность, что так мы будем жить вечно». Это слова известного музыканта и поэта Андрея Макаревича из телевизионного интервью 1994 года. С них Алексей Юрчак начинает свое рассуждение. В первые постсоветские годы, продолжает он, многие бывшие советские граждане вспоминали свое недав­нее ощущение доперестроечной жизни схожим образом. Тогда советская система казалась им вечной и неизменной, а быстрый ее обвал оказался для большинства неожиданностью. Вместе с тем многие вспоминали и другое примечательное ощущение тех лет: несмотря на полную неожиданность коллапса, они странным образом оказались к этому событию готовы. В сме­шанных ощущениях граждан проявился удивительный парадокс советской системы: хотя в советский период ее скорый конец представить было прак­тически невозможно, когда это событие все же произошло, оно довольно быстро стало восприниматься как нечто вполне естественное и даже неизбежное.

Чем же объясняется это странное сочетание — согласия граждан жить в том вечном государстве, восприятие его как естественного и приемлемого устройства жизни, с неожиданным спокойным, если даже не одобритель­ным восприятием его краха?

Начну с того, что привлекло мое особое внимание и в чем-то совпало с собственными мыслями, изложенными, в частности, в моей статье в журна­ле «Общая тетрадь»*. Одним из мотивов написания книги Алексеем Юрчаком стало желание оспорить некоторые проблематичные постулаты о

природе советского социализма, часто используемые в академических и журналистских текстах как на Западе, так и в России. Будто бы большин­ство советских людей воспринимало идеи социализма и советскую систему не только как ошибочные, но и как безнравственные. Крушение тем и было будто бы предопределено. Доказательством этого служит, например, широ­ко распространенное словосочетание «советский режим», которое исполь­зуется для характеристики советского государства и общественного строя, а это предполагает постоянное государственное насилие. Для описания совет­ской действительности широко применяются бинарные оппозиции, такие как подавление сопротивление, свобода несвобода, официальная куль­тура контркультура, конформизм нонконформизм и т.д. С начала 1990-х годов эта терминология активно использовалась в России и других странах бывшего Советского Союза и Восточной Европы для описания социалистического прошлого. В этом контексте Ното Sоviеtiсиs не мог быть ничем иным, кроме как рупором партийных идей и лозунгов. А единствен­ным советским субъектом, способным иметь собственный голос, оказывал­ся нонконформист-диссидент, который занимался тем, что «противопостав­лял реальные факты официальной фальши», делая это, как пишет политолог Джон Янг, в общении «за закрытыми дверьми с такими же разочарованны­ми друзьями и передавая из рук в руки неразрешенные рукописи или кассет­ные звукозаписи».

В основе такого подхода лежит невероятно упрощенная бинарная модель общества. Автор книги последовательно и дотошно, опираясь на огромный статистический материал, на безмерное множество документов, собствен­ных бесед с людьми, интервью с представителями различных слоев населе­ния, показывает несостоятельность такого черно-белого изображения действительности.

Безответственно было бы отрицать, пишет Алексей Юрчак, что советская система причинила массу страданий миллионам людей, что она подавляла личность и ограничивала свободы. «Однако, если мы сведем анализ реаль­но существующего социализма к анализу подавляющей стороны госу­дарства, нам не удастся разобраться в вопросах, сформулированных в начале книги. Проблема в том, что в моделях социализма, основанных на бинарных оппозициях и делающих упор на подавляющей стороне систе­мы, теряется один крайне важный и, казалось бы, парадоксальный факт: значительное число советских граждан в доперестроечные годы воспринимало многие реалии повседневной социалистической жизни (обра­зование, работу, дружбу, круг знакомых, относительную неважность мате­риальной стороны жизни, заботу о будущем и других людях, бескорыстие, равенство) как важные и реальные ценности советской жизни, несмотря на то, что в повседневной жизни они подчас нарушали, видоизменяли или попросту игнорировали многие нормы и правила, установленные социа­листическим государством и Коммунистической партией. Простые совет­ские граждане активно наполняли свое существование новыми, творче­скими, позитивными, неожиданными и не продиктованными сверху смыс­лами — иногда делая это в полном соответствии с провозглашенными задачами государства, иногда вопреки им, а иногда в форме, которая не укладывается в бинарную схему за — против. Эти положительные, твор­ческие, этические стороны жизни были такой же органичной частью социалистической реальности, как и ощущение отчуждения и бессмысленности».

Алексей Юрчак в ходе своего анализа обращается к самым разным слоям, группам, общественным объединениям граждан, демонстрируя, как иссле­дователи подчас некритически пользуются аналитическими понятиями, сформированными при рассмотрении совсем иных политических и соци­альных контекстов. В результате, например, при описании деятельности «комсомольских работников» автоматически используются такие понятия, как «приспособленчество» и «конформизм», а при описании деятельности неформальных «рок-музыкантов», напротив, такие понятия, как «нонкон­формизм» и «сопротивление». Это упрощает или искажает реальную карти­ну сложного советского общества.

В отличие от этих подходов, замечает Александр Беляев, автор книги не стремится загнать реальные социально-исторические явления в заведомо известные аналитические рамки. Вместо этого он описывает новую, ранее не описанную историю — например, о том, как в позднесоветский период в идеологическом языке партии протекали процессы «гипернормализации» и «перформативного сдвига», или о том, как в советском обществе сформировались особые социальные пространства — сообще­ства и «публики своих», как в нем возникло необычное явление «вообра­жаемого Запада» и появился особый вид взаимоотношения субъекта и государства — «состояние в ненаходимости», то есть исключенности из официального дискурса, и т.д. Это не вписывается в систему традицион­ных понятий, которые доминируют в социально-политических исследо­ваниях социализма.

Поскольку сам язык предлагаемого нам исследования отличается от при­вычной терминологии, каждое новое понятие требует подробного описания, разъяснения для читателя, тем более российского. Это одна из причин, поче­му автору не удалось просто перевести свою книгу с английского языка на русский, как он вначале предполагал. Пришлось совершенно заново написать ее на русском языке, учитывая и особенности нашего восприятия текс­та и в значительной мере — уже высказанные по английскому тексту замечания и возражения критиков, что обогатило и сделало более убеди­тельным ее текст. У меня нет возможности описать все особенности поня­тийного аппарата автора, но кое-что все же необходимо хоть коротко рассмотреть.

Автор постоянно использует понятие «авторитетное слово», или «автори­тетный дискурс», предложенное нашим выдающимся философом и куль­турологом Михаилом Бахтиным (1895 1975). Этот дискурс занимает осо­бое положение в дискурсивном режиме той или иной эпохи. Он организо­ван вокруг некой внешней, не поддающейся сомнению идеи-абсолюта или догмы (религиозной, политической, научной) и поэтому обладает особы­ ми свойствами. Он кодируется в специфической форме (особым языком или шрифтом) и поэтому резко отличается по форме от всех других видов дискурса, которые с ним сосуществуют. Все другие виды дискурса вторичны по отношению к нему — они могут существовать только при условии, что имеется это авторитетное слово. На него должны постоянно ссылать­ся, цитировать его и т.д., но при этом невозможно критиковать его, вмеши­ваться в него или ставить под сомнение. Власть авторитетного дискурса над аудиторией заключается не в том, что она с ним непременно соглаша­ется, а в том, что воспринимает его как единственно возможный, обяза­тельный.

Но ведь «авторитетное слово» не остается неизменным! В идеологической структуре социалистического государства содержался внутренний пара­докс, который французский политический философ Клод Лефор назвал общим парадоксом идеологии современного государства, а Алексей Юрчак называет парадоксом Лефора. Этот парадокс заключается в том, что между идеологическим дискурсом современного государства и его идеологической практикой существует неизбежный разрыв. Возникает противоречие между использованием некой объективной истины в каче­стве основы легитимности государственного правления и невозможностью доказать средствами государственной идеологии, почему эта исти­на действительно верна. Особенно — в применении к каждому данному периоду жизни общества. Этот парадокс в структуре любой современной государственной идеологии, говорит Лефор, делает ее заведомо неустой­чивой. В какой-то момент он может привести к кризису идеологии, а зна­чит, и кризису легитимности государственного правления, которое на этой идеологии базируется.

По мере развития советского общества в силу ряда причин, описанных авто­ром, авторитетное слово приобретало черты догматического языка, все больше отрываясь от реальной действительности. Углублялось расхождение между идеологией и практикой, формой и содержанием, что создавало опре­деленный простор для интерпретаций канонических и актуальных комму­нистических установок, а, следовательно, для многообразия в понимании необходимых действий.

Например, в 1981 году «Правда» в очередной раз известила трудящихся о том, что многомиллионная первомайская демонстрация в Москве «убеди­тельно продемонстрировала нерушимый союз партии и народа... ». Однако на практике большинство участников демонстрации не особенно вникали в буквальный смысл лозунгов и призывов. Не знали они и имен большинства членов и кандидатов в члены политбюро (разве что знали нескольких пер­вых руководителей), портреты которых были изображены на огромных стендах, плывших над колоннами демонстрантов. Буквальный смысл всех этих высказываний авторитетного дискурса был теперь не столь важен (что, однако, не означает, что эти высказывания превратились в пустые и бессмысленные символы).

Советские граждане принимали участие и в других политических ритуалах государства — например, в различных выборах в местные и центральные органы власти. Там и тут всегда был лишь один официальный кандидат, который всегда получал почти стопроцентную поддержку избирателей. Всеобщее участие в выборах и полная поддержка кандидатов могли бы счи­таться проявлением полного согласия населения с политикой партии и правительства. И в каком-то смысле так оно и было. Однако множеству граж­дан, принимавших участие в выборах, в общем-то, стало неважно, за кого именно они голосуют. Иным даже имя кандидата было незнакомо, а не пойти на выборы как-то неловко, перед кем-то потом еще и нужно будет оправдываться. Легче привычно и для всех понятно «выполнить свой граж­данский долг».

Короче говоря, исполнение, а равно и неисполнение подобных ритуалов мало что значило, а советское общество не состояло из двух лишь категорий граждан — коммунистов и диссидентов. В огромном большинстве это были «нормальные люди».

«Нормальный» советский человек не был ни активистом, ни диссидентом. Он участвовал в формировании и воспроизводстве официального идеологи­ческого дискурса, но делал это в основном на уровне формы высказываний, одновременно наделяя их новыми, неожиданными смыслами. В результате такого отношения к высказываниям и ритуалам советской системы «нормальный человек» создавал новые пространства свободного действия, кото­рые официальный дискурс системы не в состоянии описать и которых система не ожидает, поскольку они не совпадают с ее дискурсом, но и не находятся в оппозиции к нему. Как показано в книге, эти особые простран­ства свободы — автор называет их пространствами вненаходимости —могут появляться в самых разных контекстах. Автор рассказывает о мыслях и чувствах людей, с которыми беседовал — в кочегарке и кабинете комитета комсомола, в квартире друзей и в лаборатории ученых-физиков. Они ему поведали, как, привычно соблюдая некие сложившиеся правила, делали свое дело, интересное им и полезное для других людей, для общества, для страны, привычно не испытывая от этого никакого дискомфорта.

Вспоминаю в этой связи свою и двоих своих друзей-единомышленников работу в «Правде». Казалось бы, самая что ни на есть партийная газета, работавшая под самой жесткой опекой ЦК КПСС, «самое острое оружие нашей партии», идеологическая тяжелая артиллерия. Но мы пришли туда работать совсем не ради пропаганды идеологии. Мы были единомышленниками в борьбе за экономические реформы в существующем обществе, за товарно-денежные отношения, как говорили тогда, что было эвфемизмом, заменявшим «капиталистическое» слово «рынок». Тираж «Правды» подхо­дил тогда к 10 млн экземпляров, она была очень влиятельной газетой. Напечатать в ней статью со смелой мыслью, «протащить» хоть одну нетри­виальную формулировку означало серьезно воздействовать на умы людей, в том числе на тех, что принимают решения. Вот мы и шли в «Правду», чтобы влиять! Мы вступили тогда в конфликт даже с двумя отделами ЦК КПСС (это отражено в двух интересных документах, опубликованных в книге «Пресса в обществе (1959 2000)», все трое печатались, опираясь на правдинские статьи, одновременно и в популярном среди интеллигенции журнале «Новый мир». Когда же ситуация резко изменилась (это произош­ло после ввода в 1968 году союзнических войск в Чехословакию), просто ушли из газеты в научно-исследовательский институт. То есть мы не были ни конформистами, ни диссидентами, а просто использовали реальные условия для решения задач, казавшихся нам жизненно важными.

Из множества новых понятий, которые использует автор книги, интересно и важно понятие «перформативный сдвиг». Алексей Юрчак различает в заявлениях авторитарного дискурса констатирующую и перформативную составляющие. Первая — это просто описание фактов, реальности, вторая — преобразующая эту реальность. Скажем, судья произносит приговор: «Виновен!» Именно в этот момент подсудимый становится для всего обще­ства преступником, что изменяет его социальный статус и в какой-то мере его окружение. Подобное перформативное воздействие слова на реаль­ность социалистического общества во многом меняло его сущность и образ. В контексте позднего социализма доминировало, как объясняет сам автор, воспроизводство нормы идеологического высказывания, ритуала или символа в первую очередь на уровне их формы, при этом их смысл смещался, становясь отличным от буквально «заявленного». Этот принцип описан в книге как «перформативный сдвиг».

Сегодня кажется, замечает автор, что этот принцип вновь стал широко прак­тиковаться в функционировании государственных институтов, дискурсов и СМИ, во взаимоотношении государства и граждан. Все чаще крайне важной является необходимость воспроизводства именно формы закона, высказыва­ния, ритуала, официальной практики, при этом их смысл в конкретном кон­тексте меняется до неузнаваемости. Например, как показывает множество судебных процессов последних лет, особенно процессов с политической подоплекой, российскому суду сегодня намного важнее воспроизводить именно форму закона (на уровне точности официальных формулировок, про­цедурной стороны делопроизводства, ритуальных действий в зале суда), но не буквальный смысл, который в законе вроде бы должен присутствовать. В результате процесс расследования и судебный вердикт может строго сле­довать форме закона, но иметь мало отношения к его буквальному смыслу.

Другое интересное понятие — упомянутое выше — «вненаходимость». Суть его — в частичном смещении человеческого существования, словно в иное измерение — это способность субъекта, находясь внутри системы и функционируя как ее часть, одновременно находиться и действовать за ее пределами, в ином месте. Автор приводит в пример Иосифа Бродского, который строил свое существование на неинформированности о неких реальных фактах и высказываниях, тех, что были ему неинтересны. Та «невовлеченность» в общественные дела, о которой говорит Юрчак, не была разновидностью аполитичности, апатии, ухода в себя. Она подразуме­вала не только «несопротивление» фактам и высказываниям системы, но их полное приятие, однако приятие на уровне формы при неинфомированности об их буквальном смысле. Многие люди делали некое любимое дело, как бы игнорируя обстоятельства, которые не мешали им это делать, не будучи протестантами, диссидентами. Они считали разумнее и интереснее использовать возможности, которые открывались в результате формального воспроизводства авторитетных символов. Это давало им возможность наде­лять свое существование теми смыслами, которые система была не в состоя­нии контролировать.

Сегодня все шире нашими гражданами практикуются способы устройства своей жизни одновременно «внутри и за пределами» государственной системы. Это может проявляться в разных формах — в дистанцировании субъекта и целых социальных сред как от политического дискурса госу­дарства, так и от политической активности оппозиции, в нежелании смот­реть государственные телевизионные каналы, причем независимо от «политической» ориентации конкретного человека (это практикуется и государственными чиновниками, и людьми, воспринимающими себя как часть «оппозиции», и теми, кто ни к первой, ни ко второй группе себя не относит). Такое поведение у нас называют еще «внутренней эмиграцией». И множество людей в такой двойственной позиции существовало и суще­ствует. Беда наступает только тогда, когда действующие в государственной системе власти сторонники бинарного восприятия реальной действитель­ности начинают искать в этой сфере «вненаходимости» любимую ими «пятую колонну».

Так, в книге Алексея Юрчака подробно исследуется, как советские люди постепенно и незаметно выходили из-под влияния идеологем и норматив­ных установок партийно-государственной системы, создавали смыслы, языки, образы жизни, системе неподконтрольные, отчего в конце концов от системы осталась только оболочка из омертвевших догм, а поставленный во время перестройки вопрос «Зачем они вообще нужны, какое отношение имеют к реальной жизни?» уничтожил и эту иллюзорную скрепу. По мне­нию автора, именно перемены в общественном сознании, его созревание, а не какие-либо внешние воздействия, не заговор коварного Запада, не цены на нефть, о которых мы так любим говорить, привели к разрушению совет­ского государства и трансформации общества. Они, эти общественные про­цессы, действуют и в новых условиях, в сегодняшней жизни...

***

Затевая свои размышления о книге Юрчака, я сознательно не прочел ни одной рецензии на эту книгу. Сделав это по завершении своего труда, убе­дился, что многим книга понравилась, но некоторые авторы высказывают и бездну претензий к ней. Что ж, с чем-то можно согласиться, а с чем-то нет. Сам я посмеялся над тем, что в газете «Правда» передовые статьи будто бы писались коллективно и главным образом сотрудниками ЦК КПСС. Но это мелочь. А несогласие с тем, что распад Советского Союза, по мнению автора, не был неизбежным, или упрек автору в отсутствии упоминания о низ­кой цене на нефть как одной из причин крушения державы заставляют стать на защиту позиции Алексея Юрчака. Одно из основных его достоинств в том, что он описал, как советские люди обустроили для жизни множество локальных миров, ничуть не похожих на тот, о котором рассказывают в теле­визионных программах, как советский режим обзавелся (с изнанки и неза­метно для самого себя) множеством вполне симпатичных человеческих лиц. Таким образом, автор раскрыл некие чрезвычайно важные механизмы современного функционирования, развития и трансформации политической системы.

comments powered by Disqus

Из последнего

  • Алексей Юрчак. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. — Пер. с англ. —- М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 604 с.

    Это было навсегда, пока не кончилось

    Александр Волков
  • «Душа полна воспоминаний»: Георгий Валентинович Плеханов и Липецкий край / сост. С.В. Иноземцева. — Липецк: 000 «Информ», 2006. — 144 с.; илл.

    Региональное книжное обозрение

    Александр Волков