Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

Василий Рудич о политической раздвоенности: Советская Россия

 / 27 Янв.
 

Аналогие есть не доказательство, но иллюстрация. В нравственной философии, от Экклезиаста до экзистенциалистов, она облегчила путь постижения вещей, обретения психологического, философского или религиозного урока. В поисках сопоставлений историческая наука утверждает свой этический смысл в античном его понимании: historia est magistra vitae, история – учительница жизни (Цицерон). И, естественно, чем более существенные характеристики сопоставляются, тем более солидными будут наши попытки ориентации в современном мире. Здесь следует усомниться в некоторых популярных и отчасти ставших уже тривиальными сопоставлениях. Например, сравнение Соединенных Штатов Америки с Римской империей эпохи упадка, сколь бы захватывающим оно ни казалось на первый взгляд, вряд ли законно. Два эти общества скорее противоположны. Понятие индивидуальных прав и неприкосновенности частной жизни есть краеугольный камень американского общества и присуще всем без исключения элементам социально-политической структуры. Напротив, в римском имперском мире правительство постоянно устремлялось, насколько это было возможно, к контролю над жизнью своих подданных – от политических мнений и религиозных верований до отношений внутри семьи.

На этом глубинном социопсихологическом фоне прочие аналогии – развратного образа жизни римской аристократии с сексуальной революцией, лозунга «Хлеба и зрелищ!» с системой социального обеспечения – оказываются поверхностными и повисают в воздухе, равно как теряют убедительность и мрачные апокалиптические предсказания некоторых новоявленных пророков, обещающих растленной западной демократии печальную судьбу империи цезарей.

Здесь мы попытаемся, однако, выстроить иное сопоставление, покоящееся на принципиально важных социально-психологических и социально-политических характеристиках. Сосредоточивая внимание главным образом на советских и имперско-римских административных структурах, мы нимало не посягаем на достижения римской или русской культур соответствующих эпох. Соотношение духовного развития и политических условий – проблема сложная и таинственная, требующая тщательного изучения, невозможного в рамках настоящего эссе.

Окидывая взглядом общее течение римской и советской истории, даже неспециалист в состоянии осмыслить факт, могущий послужить для нас точкой отсчета. Нетрудно увидеть, что как социумы оба эти случая являют собой примеры поразительной раздвоенности, проникающей в каждую клетку их исторического организма. Оба общества принадлежат к нечастым примерам в истории, когда политическая система – на каждом уровне социальной пирамиды и, разумеется, в терминах, свойственных данной культуре, – выдает себя за нечто прямо противоположное тому, что она есть в действительности.

Для наших целей пока несущественно, происходит это сознательно или нет, принимается ли это населением добровольно или же есть следствие прямого или косвенного насилия.

В отношении Советского Союза эта ситуация знакома и понятна русскоязычному читателю, но принцип сопоставления требует от нас хотя бы краткого ее описания. Не секрет, что Советский Союз претендует не только на звание самого передового общества в мире, но и на то, что он представляет собой наиболее демократическое, беспрецедентное по степени демократизма государство за всю историю человечества. Эта претензия поддерживается не только партийными и государственными вождями, но и всеми лицами, вовлеченными в общественную жизнь и заботящимися о своей безопасности, писателями и художниками, преподавателями и учеными и прочим лояльным населением. С термином «демократия» ХХ век ассоциирует особые черты политической структуры. Среди них – прямое и тайное голосования при избрании законодательных и исполнительных органов при наличии выбора одного из нескольких кандидатов, свобода самовыражения, устного и письменного, демонстраций и организаций, право на беспристрастный и независимый суд, гарантия неприкосновенности частной жизни и habeas corpus. Понятие демократии предполагает, что эти права абсолютны, неотчуждаемы и обеспечены Конституцией.

Очевидно, что эта концепция не может соответствовать политической реальности Советского Союза. Орган, фактически управляющий страной, – Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза, возглавляемый Политбюро из десятка с лишним человек, избирается лишь шестью процентами населения – членами партии – и к тому же не прямым путем, но через многоступенчатую процедуру. Эти выборщики – от членов первичных парторганизаций до делегатов партийных съездов – на самом деле не имеют возможности выбора, но будучи озабочены личным благоустройством, голосуют под давлением высших инстанций за спускаемые этими инстанциями кандидатов. Сотни и тысячи случаев грубых нарушений прав человека – иначе говоря, демократических прав – широко известны ныне мировой общественности. Цензура всевластна, она выверяет содержание любого печатного текста, от мыльной этикетки до математического трактата. Поэты объявляются тунеядцами и подвергаются ссылке. Выставки художников, не имеющие ничего общего с политикой, вдавливаются в землю бульдозерами. Лауреаты Нобелевских премий, ученые с мировым именем изгоняются за пределы страны или, что еще страшнее, становятся жертвами неописуемых издевательств, так что сама жизнь их находится под угрозой. Диссиденты, здоровые и талантливые люди, помещаются в лечебницы, где с ними обращаются, как с душевнобольными. Это лишь немногочисленные примеры произвола, царящего в стране, где простое письмо, критикующее местную организацию и направленное в правительственное учреждение, может быть квалифицировано как антигосударственное деяние и повлечь за собой уголовное преследование.

Каковы же основания, даже формальные, для наименования подобного общества демократическим? Советский идеолог ответит указанием на существование так называемой советской власти, то есть еще одной системы административных органов (советов), функционирующих на уровнях, параллельных партийной лестнице и предположительно осуществляющих «волю народа». Эти советы, подчеркнет идеолог, избираются самым демократическим образом – прямым, всеобщим и тайным голосованием.

Но не следует обманываться допущением, что процедура таких выборов может быть даже формально демократичной. В ней всегда фигурирует лишь один кандидат, и советский гражданин должен выбирать своего «народного представителя», наподобие того, как в известном анекдоте Адам выбирал Еву в жены. Кандидат никогда не имеет собственной программы, отличной генеральной линии партии, независимо от того, является ли он ее членом или нет. Эти выборы просто инсценировка, контролируемая местными властями и КГБ, так что даже объявленная тайна голосования фактически нарушается, и более того, нередки случаи, когда результаты таких выборов фальсифицируются комиссиями. Но вопрос о реальной компетенции советской власти, избранной таким «демократическим» способом, еще важнее. Любой, изучающий историю СССР, рано или поздно обнаружит политический парадокс. Хоть и создавая демократический фасад, а отчасти и будучи вовлеченными в рутинную деятельность второстепенной важности, советские органы полностью лишены какой бы то ни было инициативы в отношении реальных проблем, какой бы то ни было суверенности в принятии решений, всегда подчинены звену партийной иерархии соответствующего уровня. Жестокая ирония заключается в том, что власть, давшая имя великой стране, стоившая океана крови боровшимся за нее поколениям, в реальной жизни является пустым призраком.

Верховный Совет СССР облечен законодательной инициативой и правом утверждения законов, равно, как и правом назначения правительства страны – Совета Министров СССР. При таком конституционном всемогуществе поразителен факт, что за 48 лет существования Верховного Совета ни один из его 1500 членов ни разу не выступил против принятия законов и декретов, составляемых ЦК КПСС и передаваемых «советскому парламенту» на ратификацию, даже если они противоречили провозглашенной линии партии, принципам Конституции, духу марксизма-ленинизма или здравому смыслу (один случай известен. Ректор ЛГУ А.Д. Александров в 1961 г. воздержался при голосовании закона о введении смертной казни за валютные операции. Он объяснил свой поступок «некомпетентностью». На следующий срок академик Александров уже не был выдвинут кандидатом в депутаты). То, что это невообразимое единодушие законодателей не вымысел, засвидетельствовано в официальном издании – «Ведомостях Верховного Совета СССР». Оттуда же узнаем, что всякий без исключения акт голосования в Верховном Совете сопровождается «бурными и продолжительными аплодисментами».

Здравый смысл подсказывает, что мы имеем дело с торжественным театральным представлением, в котором актеры, хорошо разучившие свою роль, играют режиссеров, в то время как на самом деле они не более, чем статисты.

Теперь можно сформулировать суть раздвоенности, о которой шла речь: она в сосуществовании двух административных систем. Бездействие одной из них – советской – порождено необходимостью замаскировать призрачной активностью реальную деятельность другой – партийной, в действительности управляющей страной. Можно себе представить, во что обходится содержание этого удвоенного (а то и утроенного и учетверенного, если считать комсомольские и профсоюзные структуры) бюрократического аппарата.

Нет необходимости останавливаться на конституционных гарантиях демократических свобод в СССР. Они были и остаются мертвой буквой. Конечно, сейчас нет цензорской коллегии, открыто существовавшей в дореволюционной России. Зато те, кто допущен к должному кругу информации, прекрасно осведомлены о наличии таинственной, кафкианской организации, именуемой «Комитет по охране государственных тайн в печати», компетенция которой распространяется даже на спичечные этикетки. Разумеется, любая ассоциация может быть основана в любой момент – и время от времени они создаются: Общество по охране природы, Добровольное общество содействия, армии, авиации и флоту и т.д. Но инициатива создания такого рода организаций всегда исходит от власти, если не считать немногих диссидентских групп (вроде Хельсинских групп, Сахаровского комитета по правам человека и др.), члены которых преследуются, заключаются в тюрьмы и лагеря или же изгоняются за границу. Естественно, Советский Союз подписывает и ратифицирует международные соглашения, например, Декларацию прав человека и даже Международный пакт о правах человека. Но достаточно указать, что одно из важнейших прав – право на свободу передвижения – не соблюдается даже внутри Советского Союза, не говоря уже о наболевшей проблеме эмиграции. Необходимость прописки при переезде из одного города в другой грустно напоминает прикрепленность крестьян к земле во времена крепостного права. Равным образом на каждом шагу власти нарушают законы, ими самими изданные – Конституцию, Уголовный кодекс, нередко и статьи Гражданского кодекса.

Следовательно, раздвоенность, которая нас интересует, может быть описана и другим образом: это неразрешимое при имеющемся status quo противоречие между ситуацией de facto и концепцией ее de iure, согласно не только идеологическим декларациями, но и правовым документам, которые в нормальном обществе составляют самую основу его существования.

Переходя к императорскому Риму, подчеркнем, что никакие буквальные и механические сравнения невозможны. Налицо многочисленные различия между двумя обществами, обусловленные исторической ситуацией, культурным, социальным и экономическим уровнем, степенью национального самосознания и особенностями модели Вселенной.

Мы должны с великой осторожностью избегать двух крайностей. С одной стороны, не следует рассматривать римское общество, особенно в области социальной психологии и права, с точки зрения современного гуманитария, имеющего готовый набор категорий. Напротив, насколько возможно, надо стремиться смотреть на вещи глазами самих римлян. Античное мировосприятие во многих отношениях отличалось от нашего. Некоторые юридические и другие понятия, для нас очевидные, либо не существовали, либо имели другие значения и оттенки. Следует всегда помнить об исключительной сложности римского исторического сознания. Для него одинаково характерны цепкий, хотя и поверхностный, формализм и бесформенность политических реакций, и приверженность традиции, и эклектическое овладение взрывчатыми эллинистическими идеями, и всеядный хаос восприятия, и строгая дисциплина социальной жизни, гражданский шовинизм и имперские претензии.

С другой стороны, нельзя забывать о противоположной опасности. Существует соблазн вообще отказаться от реконструкции обстоятельств, более или менее напоминающих – в силу простой логики ситуации – наш собственный исторический опыт, и не пожелать увидеть безусловные сходства за экзотическим фасадом. Не забудем, что мы исследуем два историчесих организма в очень узком разрезе – с точки зрения политической и административной.  

Продолжение здесь 

Василий Рудич. "Страна и Мир", №11, 1984. 

comments powered by Disqus