Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

Стефан Хедлунд о глубине российской колеи

 / 25 Мар.
 

Реформаторы раннего постсоветского времени недостаточно учитывали сложность советского наследия. Наследие Советского Союза состояло, в частности, в «индустриализации, направленной не в ту сторону» (mis-industrialization). Новая Россия получила в наследство промышленность, которая, оказавшись в ситуации рынка потребителя, не стала конкурентоспособной. Думать, что свободные рынки сами собой решат вопросы переналадки производств и перераспределения ресурсов, было ошибкой. 

Но история значима и в другом смысле. На протяжении предшествующих этапов истории правители создавали структуры и организации, а граждане вкладывались в получение навыков, призванных приносить максимальные выгоды в условиях существовавших ранее правил игры. Эти вложения нельзя аннулировать мгновенно. Общественная среда, на которую ориентируются многие в России, формировалась в отдаленном прошлом. 

Изучение истории, таким образом, важно, поскольку в истории находятся корни глубоко утвердившихся социальных норм и ценностей, связанных с такими явлениями, как частная собственность, индивидуальная инициатива, ответственность и отношение к роли государства в самом широком смысле. Процессы формирования таких норм длятся поколениями, а часто и веками. Существующее знание не представляется достаточным для того, чтобы выработать политические решения, которые позволят с успехом изменить нормы и ценности, препятствующие необходимым институциональным изменениям. 

Это и есть культура в том значении, в котором я о ней говорю в этой книге. В случае историй успеха исторически сложившиеся неформальные нормы поддерживают формальные правила, способствующие развитию, но в некоторых случаях неформальные нормы ведут к появлению проблемных равновесий.

Исследователи подчеркивают, что политическая культура Москвы сохранялась на протяжении столетий и – в той или иной форме – дожила до новых времен. Оглядываясь на пять веков российского развития – от высшей точки Московского государства до постсоветского времени – нельзя не поразиться военному могуществу и масштабам территориального расширения. С этой точки зрения история России безусловно высочайшее достижение. Но при взгляде из иной перспективы эта история выглядит как цепочка побед не в той игре, которая действительно стоит свеч. В «московской игре» победитель исполнен гордости за победы, игнорируя издержки, необходимые для их достижения и удержания их результатов. 

Какой бы ни была форма правления, экономический прогресс характерен для тех обществ, где складываются ясные стимулы для производства, инвестиций и взаимовыгодной торговли. Проблема в том, при каких именно условиях правителям выгодно применять свою власть конструктивно. 

Средневековые примеры такого применения власти – города-государства, включая Геную, Венецию и Новгород. Генуэзское решение состояло в том, чтобы приглашать стороннего чиновника, названного подеста (podestà, власть). Обладая военной, судебной и административной властью, этот функционер получал оплату своего труда лишь постфактум. Последнее обстоятельство предотвращало возможности подкупа со стороны враждующих купеческих группировок. Венецианцы действовали иначе. Сохранив традиционную для них фигуру дожа (doge), они установили такое количество ограничений на его власть, что у враждующих олигархов не было достаточно стимулов к захвату этой должности. Делить было нечего, поэтому купцы поддерживали этот символически важный пост. Как и генуэзцы, новгородцы предпочитали избирать себе князя на краткосрочной договорной основе. Как венецианцы, они оговаривали жесткие ограничения на применение власти, чтобы она не стала привлекательной для захвата со стороны конкурирующих групп. Правители Новгорода сумели установить у себя то, что исследователи Бредфорд Делонг и Андрей Шлейфер (Bradford DeLong and Andrei Shleifer (1994), "Princes and Merchants: European City Growth Before the Industrial Revolution,") считают основой для экономического успеха, а именно неприкосновенность собственности. В отличие от московских купцов, их новгородские коллеги находились в относительной безопасности в отношении ареста, произвола или разорительного налогообложения. 

Роль государства, как третьей стороны, следящей за исполнением контрактов и соблюдением прав собственности, привлекает давний интерес исследователей. Особенно важным считается способность правителя добиться исполнения обязательств. Примеры городов-государств – Генуи, Венеции и Новгорода – демонстрируют, что мощные торговые интересы вполне способны быть основанием для выработки устойчивых политических решений даже в условиях олигархии. 

Генуе нужна была сторонняя сила, чтобы поддерживать равновесие между кланами. Новгородцы же со временем ушли от такой системы и начали сами обеспечивать важнейшие публичные блага такие, как независимое правосудие. У Новгорода и Москвы, имевших общие корни в коммерческой федерации Киевской Руси, последующие пути развития оказались крайне различными. 

Московские князья «рассматривали правовой порядок как инструмент контроля, а не как ограничитель собственной власти». Они жили в «паразитирующих городах», не являвшихся ни центрами торговли, ни точками развития городских ремесел и производств. Это были излюбленные места проживания князей и чиновников. При таком правлении, пишут процитированные выше Делонг и Шлейфер, права собственности никогда не были хорошо защищены: «У подданных нет прав, есть только привилегии, которые существуют ровно столько, сколько пожелает князь». 

Общим результатом множества разных процессов было то, что правители Москвы преуспели в том, чтобы сделать службу обязательной для всех дворян. То обстоятельство, что принуждение к исполнению этого правила не было достаточно эффективным рассматривалось, как проблема преодолимая. Настоящим достижением было то, что институты службы и землевладения были совмещены. 

Универсальные потребности государственного строительства – поддержание безопасности и наполнение казны – в Европе и в России реализовывались по-разному. Вплоть до того, что одни и те же факторы приводили к диаметрально противоположным результатам. Необходимость содержать войска и поддерживать потребление стали главными мотивами превращения аристократии в служилое дворянство, а крестьян-арендаторов – в крепостных. 

В установлении политики силового извлечения ресурсов была ясная логика, продиктованная обстоятельствами. Возможно, это был самый прямой путь к процветанию и территориальному росту страны. Проблема с установкой на извлечения ресурсов в том, какие последствия она имеет для развития институтов. Непосредственным и первым последствием этой установки на экстракцию скорее, чем на развитие торговли и производства, стала необходимость подавить свободу передвижения как дворянства, так и крестьян. Отсюда следовала и необходимость отмены тех индивидуальных прав, которые способны мешать эффективному освоение ресурсов – т.е. прежде всего права собственности. 

Институциональное устройство вполне может быть рациональным в начале. Но со временем выбор в пользу концентрации ресурсов ради безопасности и связанные с этой задачей экономическая мобилизация и подавление предпринимательства происходят уже по инерции. В дальнейшем устройство сохраняется даже при растущем стремлении элит к институциональным изменениям. 

Тяжелая форма эффекта колеи сопоставима с открытиями вредоносных генов у отдельных групп людей, а последствия этого осознания для структурных реформ ужасны. «Если можно выбрать одно самое существенное политическое следствие нового институционализма, то это понимание резистентной к реформам зависимости от прошлого, которая может длиться веками» (Eggertsson, Thrainn. Rethinking the Theory of Economic Policy, 1996). 

«С одной стороны есть homo economicus, который в теории движим в основном рациональностью. С другой Дюркгеймоский homo sociologicus, который движим неформальными нормами, навыками, установками. Первого толкает вперед поиск выигрышей и наград, второго тянут назад инерционные силы. Первому история не важна, для второго она – все» (Elster, Jon. The Cement of Society: A Study of Social Order. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P.97).

Стефан Хедлунд. Stefan Hedlund. Russian Path Dependence. New York: Routledge, 2005. 

Выписки из читательского дневника Максима Трудолюбова

 

 

 

 

comments powered by Disqus