Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

Джон Грей: Возможна ли победа над злом

 / 24 Окт.
 

В выступлениях политических лидеров Запада мы часто слышим призывы к уничтожению зла. Десять лет назад уникальным злом с точки зрения политиков США и их союзников был Саддам Хуссейн; сегодня – это Исламское государство (ИГ), пишет философ Джон Грей. 

Западные лидеры не столько одержимы геополитикой, циничным продвижением узко понятых национальных интересов или идеей зла, сколько просто не верят, что зло – это реальность человеческой жизни, считает Грей. Зло можно победить и уничтожить – так можно описать установку лидеров Вашингтона, Брюсселя и Лондона. Но это убеждение отвергает прозрения западной религии и античной культуры, согласно которым корни разрушительных человеческих конфликтов – в ошибках и преступлениях, свойственных человеческой природе. Этот старомодный взгляд на вещи напоминает нам о том, что способность к разрушению и саморазрушению – свойство человеческой природы. Имея дело со злом, следует помнить, что оно неистребимо. 

Политическим символом веры Запада по умолчанию является «улучшающий» либерализм, исходящий из того, что человеческая цивилизация прогрессирует и – пусть и с трудом – движется к ситуации, в которой худшие формы разрушительного человеческого поведения будут преодолены. Согласно этому взгляду на мир, зло – это не системная ошибка человеческой природы, а продукт дурных социальных институтов, которые могут быть со временем усовершенствованы. Парадоксально, но именно вера в эфемерность зла стоит за бесконечным обращением к этой теме. <…> 

Лидеры Запада не могут признать границы своей власти, не готовы осознать, что уничтожив одно зло, они освобождают место для другого: анархия приходит на место тирании, исламистская теократия на место секулярной диктатуры. Чтобы сохранять чувство осмысленности внешней политики, западным политикам необходимо ощущение продвижения вперед. 

Мировоззрение таких лидеров, как Джордж Буш и Тони Блэр нередко описывали, как манихейское, то есть предполагающее сосуществование равнозначных сил добра и зла в мире с самого начала времен. Но это не совсем справедливо по отношению к манихейству. Мани считал, что окончательный исход схватки сил света и тьмы неизвестен, но для Буша и Блэра такая неопределенность всегда была неприемлемой. <…> 

Представлениями о зле современный Запад обязан христианству. Блаженный Августин, обратившийся из манихейства в христианство, полагал, что зло не является независимой силой, возникшей одновременно с добром. Зло пришло в мир, когда человек злоупотребил данной ему свободой воли. При этом свободное решение — например, решение не грешить – позволяет лишь стремиться к чему-либо, но реализовать свое стремление к спасению человек может только с помощью благодати. Идея первородного греха, отражавшая напряженные внутренние конфликты самого Августина, была одной из причин нездоровой озабоченности сексуальностью, сопровождавшей христианство на протяжении всей его истории. И все-таки, поместив источник зла внутрь человеческой личности, Августин сделал шаг от экстернализации зла.

Иной взгляд на проблему зла связан с именем Пелагия, современника Августина. Пелагий верил, что человек сам спасается, как сам и грешит. В большей степени, чем кто-либо из античных философов, Пелагий выводил на передний план идею автономии человека. Этого мыслителя, признанного традиционным христианством еретиком, можно считать отцом современного либерального гуманизма, считает Грей. 

Секулярный либерализм отвергает идею зла. Многие либералы желали бы заменить идею зла идеей вреда: они хотели бы говорить о том, как люди вредят друг другу и самим себе. Но если каждый рождается либералом, то почему так много людей, кажется, совершенно добровольно, отдают свою поддержку жестоким и репрессивным режимам? Почему осознанно вредят себе? Не зная ответа на эти вопросы, либералы прибегают к языку, в котором существуют «темные силы» и «зло».

Попытки верующих объяснить, почему Господь попускает тяжелейшие страдания и глубокую несправедливость, не привели к появлению безусловно убедительных теорий. Вопросы, которые Господу задавал Иов, так и остались без ответа. Предприняв множество попыток найти решение проблемы зла, Августин признал, что человеческий разум не способен решить эту задачу. Но по крайне мере вера позволяет признать, что пути Господни неисповедимы. Между тем, современные либералы стремятся объяснить зло рационально. Если человечество сопротивляется улучшениям, то это потому что силы тьмы – злонамеренные проповедники, политики-демагоги, корпорации-грабители – способны помешать движению мира к свободе и просвещению. 

Наш урок в том, что каждый, кто верит в изначально благую природу человека, неизбежно придет к идее независимого зла. Стремясь изгнать идею зла из современного сознания, секулярные либералы в итоге создали собственную демонологию, в которой все, что противостоит рациональному человеческому развитию подвергается анафеме. <...> 

Еще одна версия современного избегания идеи зла была представлена Ханной Арендт в книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме». Банальность в понимании Арендт состоит в том, что человек способен совершать тяжелейшие преступления, впав в состояние моральной инерции и механически выполняя поставленные задачи. Она представила Эйхмана бесцветным винтиком бюрократической машины, но современные исследования показывают, что тот был не пассивным орудием режима, а вполне осознанно служил ему. 

Нет никаких сомнений, что «банальное зло», описанное Арендт, в действительности существует. Многие в Германии поддерживали нацистскую политику геноцида в силу конформизма или склонности подчиняться власти. Количество врачей, учителей и юристов, которые отказывались исполнять политику нацистов, было близко к нулю. И это не было просто пассивным послушанием: до того, как всем стало ясно, что Гитлер может проиграть войну, нацизм был популярен. «Большинство немцев, насколько я могу видеть, не волновались из-за того, что их личные свободы были ограничены, что так много в их великой культуре было разрушено или вытеснено бездумным варварством, что их повседневная жизнь была регламентирована, как никогда раньше… Совсем наоборот, они поддерживали режим с искренним энтузиазмом», – писал современник событий, журналист Уильям Ширер.

То, что нередко описывалось, как зло, может быть понято, как естественная склонность человека к борьбе и разрушению, сосуществующая со склонностями к сочувствию и сотрудничеству. Этот взгляд сформулировал Зигмунд Фрейд в переписке с Альбертом Эйнштейном в 1931-32 годах. Эйнштен спрашивал: «Можно контролировать ментальную эволюцию человека так, чтобы предотвратить возникновение психозов ненависти и разрушения?» «Подавить человечскую склонность к агрессии вряд ли в наших силах», – писал в ответ Фрейд. Основатель психоанализа считал, что человеком управляют эрос и танатос, импульсы, подталкивающие нас к смерти и разрушению или к жизни и творчеству. Он предостерегал от представлений о том, что эти силы воплощают собой зло и добро в прямолинейном смысле. Обе силы так или иначе свойственны и необходимы человеку, считал Фрейд. Впрочем, он был уверен, что важнейшие угрозы человеческому счастью и покою заключены в нашем сознании, а хрупкость цивилизации вызвана расколотостью природы человека. <...> 

Прогресс науки и представлений о мире не способен предотвратить насилие одних людей по отношению к другим. Одни ядовитые идеологии, подобные нацизму, исчезают, другие вырастают. <...> Ошибочно полагать, что люди обращаются к тиранам за защитой вопреки преступлениям, которые те совершают. Массы людей искренне восхищались тираниями и активно поддерживали их преступления. Если бы нацизма не существовало, что-то подобное неизбежно возникло бы в хаосе межвоенной Европы.

Когда западные политики заключили союз с СССР во Второй мировой войне, речь шла о выборе меньшего из двух зол. «Я готов заключить договор с самим дьяволом, если Гитлер нападет на ад», – говорил Черчилль. Откровенное признание того, что он пошел на сделку с дьяволом со стороны Черчилля – свидетельство того, насколько изменился дискурс зла: сегодня ни один западный политик не признает ничего подобного.

Израильский философ Авишай Маргалит в своем исследовании «О компромиссе и дурных компромиссах» различает те режимы, которые построены на жестокости и те, что идут дальше и выводят часть человеческих существ за пределы человечности. Различение, которое предлагает Маргалит, не количественное, основанное на числе жертв, а категориальное: расизм создал иерархию людей, отказав людям в общности. Связывая себя с Советским Союзом, Запад пошел на необходимый и морально оправданный компромисс. Несмотря на репрессии, СССР предлагал видение будущего, которое включало все человечество. Нацизм, отказывая части людей в человечности, отверг мораль как таковую. <…>

Массовые убийства никогда не являются просто проявлением психопатического расстройства. В случае с ИГ значительную роль сыграла идеология ваххабизма. Еще с 1920-х годов Саудовские монархи поддерживали и распространяли этот возникший в XVIII веке тип репрессивного и неинклюзивного ислама. В последнее время поддержка этой идеологии была ответом на угрозу укрепления шиитского ислама, распространенного в Иране. Внегосударственная территория, на которой действует ИГ, возникла отчасти в результате западных упражнений в области смены режимов. Но продвижение ИГ есть также побочный продукт борьбы за гегемонию между Ираном и Саудовской Аравией. В условиях геополитического соперничества, вряд ли можно ожидать установления эффективного правительства в Ираке, конца гражданской войны в Сирии и появления прочной коалиции против самопровозглашенного халифата.

Конечно, речь идет о религиозной войне. Утверждения о том, политики используют религию в борьбе за власть давно стали общим местом и часто являются правдой. Но и обратное может быть верным – политика может быть продолжением религии другими средствами. Религия столетиями была инструментом политики в Европе. Когда традиционная религиозная вера стала отступать, религия начала возрождаться в политических течениях – якобинстве, национализме, тоталитаризме разных изводов. Нечто похожее происходит сегодня на Ближнем Востоке. Элементы таких секулярных идеологий, как ленинизм и фашизм, вливаются в радикальный фундаментализм и подпитывают конфликт между суннитскими и шиитскими общинами. Этот конфликт, вероятно, продлится еще не одно поколение. Как и войны, религии не исчезают, а лишь мутируют, обретая гибридные формы.

Вторжение Запада на Ближний Восток поддерживалось мировоззрением, которое само в чем-то напоминает религию. Нет фактов, позволяющих заключить, что регион может быть перестроен по образцу демократических национальных государств. Государства этого типа возникли в Европе в результате кровопролитных войн, но их будущее не предрешено и их нельзя считать заведомой конечной остановкой современного политического развития. Такие конечные остановки – тоже акт веры <…>

Слабость построенного на вере либерализма в том, что он не содержит в себе ничего, что помогало бы делать выбор между различными видами и степенями зла. Учитывая роль Запада в создании условий для анархии, в которых курды и другие сообщества, сталкиваются со смертельными угрозами, невмешательство становится проблемной позицией. Но на сегодняшний день трудно представить себе долговечный мир в регионах, где отсутствует дееспособное государство. Западные лидеры помогли создать ситуацию, которая, в согласии с их собственными взглядами, не должна была бы существовать: неизлечимый конфликт, у которого нет хороших исходов.

Иллюстрация: Сандро Боттичелли, 1480, Блаженный Августин, церковь Всех Святых, Флоренция.  

Евгений Будин

comments powered by Disqus